Михаил Кожемякин – Игры Фортуны (страница 10)

Аннушка с детских лет боялась тетку, Анну Иоанновну. Разумом понимала, что для императрицы она — ее любимая и единственная племянница, но только странная у тетки была любовь, скорее похожая на властное чувство собственности. Простирайся Аннушкин взгляд несколько дальше дворцовых стен и «прешпектив» столичного Града Петрова, она, наверное, поняла бы, что очень похожее чувство обладания испытывал барин к своим крепостным рабам, любя их при этом, как любят свою собственность. Но юную Аннушку совсем не занимало сословное устройство России. Для Анны же Иоанновны, добившейся абсолютной власти Российском престоле своей мощной рукой, разорвавшей «кодиции» Верховников, таковыми крепостными были все ее подданные, не исключая высшую русскую знать и высокородных иностранцев. Потому-то тетка-императрица смотрела на Аннушку сурово и подозрительно, насупив брови, а улыбалась редко и лишь когда племянница оправдывала ее ожидания. Увы, приходилось признать, что Аннушка эти ожидания оправдывала редко. Почти никогда.

Аннушка была застенчивой, неловкой, иногда — капризной, иногда — доброй, и чаще всего — не злой. Ей же следовало быть гордой, жесткой и хитрой, как и подобает племяннице императрицы — и тогда, возможно, «прешпективы» очередной женщины на престоле Российском открылись бы перед нею с большей очевидностью. Вот и сейчас, когда тетка вызвала ее к себе, Аннушка твердо знала: ничего хорошего ей этот разговор не сулит. Будет горько, нудно и стыдно, и разойдутся они смертельно недовольные друг другом — до новой встречи, такой же бессмысленной, как и эта…

Ах, бедная она сирота, некому за нее заступиться на этом свете! Бабушка умерла, матушка умерла, а отца, герцога Мекленбургского, Аннушка почти не знала…  Только тетка у нее и осталась, да разве она — злобная, орущая, вечно осуждающая и обвиняющая — это заступница?

Замирая от липкого, постыдного страха, Аннушка толкнула дверь теткиного кабинета. Вошла тихо, почти бесшумно. И сразу стало зябко и тяжело, хотя в кабинете было хорошо натоплено — Анна-императрица любила, когда топят жарко, почти до угара. Но руки у Аннушки задрожали, как у маленькой, как в то мгновение, когда тетка впервые рассердилась на нее, еще при матери, и отвесила племяннице затрещину…  Тогда Аннушка горько заплакала и бросилась к матери на шею, а мать все твердила: «Ты уж, доченька, не гневи государыню…».. Она и не гневила — только тетка каждый раз сама гневалась, что бы Аннушка ни сказала, как бы себя ни повела…

Вот и в этот раз было то же самое: зачем только тетка ее позвала? Чтобы снова помучить? И чего только хотят эти властные жестокие люди от нее, несчастной?

Анна Иоанновна сидела в креслах, словно деревенская баба на завалинке, и, подобрав подол платья серебристой парчи грела у голландской печки большие как у крестьянки ноги в штопанных шерстяных чулках. Сначала императрица вопросительно и ожидающе посмотрела Аннушке в лицо, а потом, не дождавшись желаемого ответа, опустила глаза ниже, на живот. В животе сразу стало неуютно и тяжело, и Аннушка, взрослая барышня, невеста, всерьез испугалась, как бы не осрамиться.

— Не ты мне надобна, — зло и сердито сказала наконец царственная тетка, — А только чрево твое худое да тощее. Родишь мне наследника престола Российского, и шут с тобой — живи, как знаешь. Дури, чуди со своей Юлькой Менгденшей! Слыхала, как эта язва, Елизавета, твою фрейлину любимую называет? Жулька…  Точно собачку, что на кровати валяется…  На твоей кровати, племянница…  Неужто верно то, что про вас с Жулькой рассказывают? Целуетесь, вы будто, милуетесь, будто баба с мужиком?! Тьфу, пропасть! Даже представить гадко…  Али врут?

— Врут, ваше императорское величество, все врут! — торопливо ответила Аннушка.

В их отношениях с Юлианой Менгден, с ее наивной точки зрения, и вправду не было ничего предосудительного. Ну, спали, обнявшись…  Но во дворце зимой холодно, и почти всегда — страшно. А Юлиана — такая смелая, с ней можно ничего не бояться!

— А почему спите с ней в одной кровати? — не унималась тетка.

— Страшно мне одной, государыня-тетушка…  — чуть слышно оправдывалась Аннушка. — И холодно. И чертовщина во тьме мнится…  Ежели одна сплю. А Юлианы призраки боятся. Не приходят.

— Какая-такая чертовщина во дворце помазанника божьего!? Ты что сдурела, девка? — громогласно рассвирепела тетка. — Или смеяться надо мной вздумала? Ежели смеяться — то поостерегись…  Не посмотрю, что племянница, в каморе запру, пока чудить не перестанешь…  Ох!!

Вдруг багровое толстомясое лицо императрицы посерело, она заполошно схватилась пухлой рукой в дорогих перстнях под левой грудью и с живым ужасом в голосе выдавила:

— Ахти!.. А что если не бесы то вовсе…  Ночью-то ты их видела…  Что если людишки лихие! Все извести меня хотят! Все крамолу умышляют!

Аннушка перепугалась еще больше, чем от гнева императрицы. Она заметалась по комнате, ахая и хватая то затейливый серебряный кувшин с водой, то заморское опахало страусовых перьев. Бросилась овевать им лицо тетки. Та с подвоем причитала о «изменщиках-заговорщиках», и из глаз ее катились самые настоящие крупные слезы. Аннушке впервые стало жалко эту грубую и властную женщину, которая всю жизнь боялась своих призраков, тоже выходивших из мрака. Только ее призраки были из плоти и крови, они могли посягнуть на ее престол.

— Тетушка, тетушка, не бойтесь, то точно не живые люди были! — принялась утешать ее Аннушка. — То тени бродят, наверное…

— Что за тени?! Отвечай, девка! — императрица поразительно быстро овладела собой. — Гляди, коли соврешь! Ужо в Тайной канцелярии сведают, чьи это тени к тебе ходить повадились.

— Просто тени, — пролепетала Аннушка, помертвев при упоминании страшного дознавательного ведомства, которое под скипетром тетки не ведало роздыху. — Верно, души людей несчастных, умерших без покаяния или казненных…

— Кем казненных? Мной?! — заорала тетка. — Крамольников престола моего жалеешь, зоилов[16] моих, тля Мекленбург-Шверинская?!

— И вами, тетушка. И государем покойным Петром Алексеевичем, — эти слова слетели с Аннушкиных губ словно сами собой. Она вовсе не хотела их говорить и в испуге отступила к дверям, боясь, что тетка сейчас встанет со своего седалища и надает ей пощечин. А рука у Анны Иоанновны была тяжелая.

Но тетка повела себя на удивление тихо. Тяжело осела в креслах всем своим грузным телом, помолчала, вертя в руках дивно разукрашенный веер, которым Аннушка только что охлаждала ее пыл. Потом сердито бросила красивую вещицу на пол, наступила на нее пяткой. Веер жалобно затрещал, и императрица с мстительным удовольствием поднажала еще. Аннушка почему-то подумала, что так же переламывают людям кости на дыбе в упомянутой Тайной канцелярии. Ей стало холодно и страшно, но не как ночью, когда приходится спать одной, без Юленьки, и ее обуревают девичьи страхи, а по-настоящему.

— Помилуйте, ваше императорское величество…

Аннушка попыталась сделать глубокий книксен, но ее дрожащие ножки разъехались на паркете, и она бухнулась на колени, словно и вправду крепостная девка перед барыней. Императрица позволила себе алчно ухмыльнуться — ломать людей, видеть их испуг, слышать униженные мольбы о пощаде доставляло ее естеству почти плотское удовольствие. Махнула рукой (сверкнули драгоценные камни в перстнях) — мол, пес с тобою, ступай. Но на обратном движении сжала пальцы в кулак и притянула к себе — этот жест означал: останься! Маленькие проницательные глазки Анны Иоанновны пытливо уставились на Аннушку-младшую из под густых, по-молодому черных бровей.

— А ты, значит, у нас добренькая? — с прищуром произнесла тетка. — Случись каким произволением тебе на мое место забраться, то никого пытать и казнить не станешь?

— Никого…  — прошептала Аннушка, и повторила уже тверже. — Никого!.

— И стервь эту, Лизаветку, в монастырь не запрешь?

— Зачем же, тетушка…  Цесаревна Елизавета Петровна — наша ближайшая родственница. Да и вы ее при дворе держите, а не в монастыре.

— Мне Лизаветка не страшна, и не таких давила, — объяснила тетка-царица и для наглядности прихлопнула на подлокотнике осмелевшего таракана. — А вот тебя, милостивицу, ежели ты одна, без моей защиты останешься, она живо съест! И не подавится…  Так что нипочем тебе не править, племянница, ни самой, ни в регентском статуте. Не допущу ради блага твоего же. Родишь — и довольно с тебя. Другие править будут. Те, что похитрее. А ты с Жулькой своей далее играйся. С тебя, дурищи набитой, довольно будет.

— За что вы меня так не любите, ваше величество… тетушка? — сквозь слезы спросила Аннушка. — Меня только маменька покойная и любила. И бабушка еще. Да только нет их уже на свете белом. А правда, что вас бабушка покойная прокляла?

— Что? Что сказала? — закричала Анна Иоанновна. — Молчи, дура!

Она встала, шурша тяжелым, пышным платьем. Подошла к племяннице, все еще стоящей на коленях, схватила ее за тоненькие плечи жесткими, унизанными перстнями пальцами, рывком поставила на ноги и заглянула в глаза.

— Откуда знаешь, что бабка…  то есть мать моя меня перед смертью поносила? Кто наболтал?…

— Люди рассказывали…

— Какие-такие люди? Поименно назови. Всех сказочников в Тайную канцелярию — и на дыбу!