Михаил Котвицкий – Шесть витков следствия (страница 42)
Страх снова охватил его. Не помня себя, Сергей скатился вниз, вынырнул на улицу.
Домой? Нет, на трамвайную остановку! Бежал сквозь проливной дождь, спасаясь от погони. Когда вскочил в трамвай, на душе немного отлегло.
Теперь он думал о том, как встретится с мамой. Он поедет к ней первым же утренним поездом.
У Московского вокзала вышел. Дождь уже перестал. В прорывах облаков купалась промытая до блеска половинка луны.
Сергей зашел в зал ожидания. Сновали в разных направлениях люди, одни чем-то были заняты, куда-то торопились, а другие, устроившись поудобнее, чего-то ожидали.
Сергей присмотрел местечко в углу, присел на угол высокой скамейки. Мучительно боролся со сном…
Его разбудил молоденький милиционер. Привел в детскую комнату милиции, где сидело еще несколько пацанов. Потом приехала Тина Иосифовна и увезла его домой.
— Ты где это шлялся, дрянь такая? — набросилась она на пасынка. — До каких пор будешь меня мучить?
Сергей рассказал.
— С Андреем, говоришь? — переспросила мачеха, негодуя. — Ну-ка приведи его сюда!
Пухов пришел. Удалив пасынка и прикрыв за ним поплотнее дверь, Тина Иосифовна подошла к серванту, достала бутылку:
— Хочешь, налью?
Андрей не возражал.
— А теперь рассказывай, — потребовала Тина Иосифовна. — Все рассказывай. Где были, о чем говорили. И так далее…
Пухов доложил все, как было.
— Значит, так, — изрекла Тина Иосифовна, еще плеснув в стакан мутноватой жидкости. — О том, что произошло, — никому ни гу-гу. Усек? И Сергею накажи, чтоб не каркал. А теперь иди к нему.
Андрей замялся, осоловело глядя на бутылку.
— Нет, хватит, — перехватив его взгляд, отрезала женщина. — А так заходи. Налью. Приходи в воскресенье.
Миронов озабоченно хмурил брови. Как все это понять? Действительно был такой разговор? В самом деле Федулов хотел повеситься? А может, Андрей все придумал?
— Похоже, Пухов говорит правду, — теперь уже вслух продолжал Миронов.
— А мне кажется, что Пухов заливает, — возразил Корнеев. — Не могло быть такого разговора. Чепуха все это.
— Почему так думаешь?
— Потому что самоубийство не афишируется. Вершится втайне, в одиночку. Без свидетелей.
— А веревка? Оставить против себя такую улику?
— Ну а если сделать поправку на детский ум, почему бы и не оставить?
— Нет, я не могу согласиться с твоими, Виктор, подозрениями. Что-то тут настораживает. И прежде всего беспечность Андрея. Абсолютное отсутствие чувства опасности. Ведь мальчишка! Не мог он все это придумать. Его же допрашивали, можно сказать, асы. Нет, он не причастен к убийству, я уверен, парень говорит правду.
Придя утром на работу, Алексей Павлович Миронов решил несколько изменить план намеченных действий. Энергично стал крутить телефонный диск, поочередно набирая номера, выписанные на календаре. За этим занятием и застал его начальник Управления уголовного розыска.
— Жду доклада, а его все нет и нет, — сказал полковник Зигаленко. — В чем загвоздка?
Миронов ощутил непривычное для себя неудобство, похожее на легкую зубную боль.
— Виноват, товарищ полковник, но, к сожалению, пока ничего нового, — доложил майор.
— А как понимать загадочное «пока»? — допытывался Георгий Дмитриевич, усаживаясь за стол. Он знал, что Миронов обычно не торопился с выводами, полагался только на достоверные и проверенные факты.
Миронов посвятил начальника в свой замысел, выстроил логическую и убедительную версию.
— Что же, действуй, Алексей Павлович, — заключил Зигаленко. — Сам езжай к Федулову. На месте разберись. А его жену — сюда. Я проштудирую все, что вы собрали за мое отсутствие…
Через час Миронов встретился с Федуловым.
— У меня к вам, Алексей Иванович, несколько вопросов, — сказал майор, когда они остались в квартире вдвоем. — Ваш сын, как выясняется, не питал особой симпатии к Пухову, тем не менее тот частенько бывал в вашем доме.
— В мое отсутствие, — уточнил Федулов. За эти дни он заметно осунулся, если не сказать, постарел, но все то же сосредоточенное выражение на лице, та же пытливость во взгляде.
— Был Андрей у вас и в воскресенье, — продолжал Алексей Павлович. — Заявился утром. С какой целью? Что его связывало с Тиной Иосифовной?
— Два сапога — пара, только разных размеров, — буркнул Федулов.
— Что-то, выходит, влекло его к вам?
— Все рушится. — Федулов уклонился от прямого ответа, заговорил о другом — Такое впечатление, что внезапно выключили свет в доме. Темнота, кошмар какой-то.
Он не скрывал, что на душе у него неладно. Опостылело все, и никому не объяснишь, никто тебя не поймет. Да и сам, похоже, он перестал понимать себя. Человек в общем-то широкой натуры, он оказался слаб духом в критическую минуту.
— Надо как-то выходить из этого состояния, — сочувственно сказал Миронов. — Нельзя жить в темноте.
Ему, в сущности, требовалось выяснить кое-какие детали, задать еще несколько вопросов, но спросить об этом прямо, как говорится, в лоб, он не решался. Другому, может, не задумываясь, выложил бы все сразу, и разговору конец, а тут…
— Видно, так на роду написано, — вздохнул Федулов.
— Зачем же так? На работе вас ценят. А по семейной части…
— Влип, как кур во щи.
Тина Иосифовна на шесть лет старше Федулова. Властная, с темной душой. Что чувствует, о чем думает — об этом можно догадываться лишь по косвенным признакам. Первым своим мужем помыкала, тот и пикнуть лишний раз боялся. Сосал себе потихонечку самогон, как молочко, и становился еще тише. Эта самая сивуха его и слопала.
Что касается Федулова, то он было решил никогда больше не жениться. Жили они вдвоем с Сергеем, ходили вместе в магазин, сын становился в очередь, а он шел в кассу. Ходили и на мультяшки, по очереди готовили кашу и ели ее из одной тарелки, тщательно следя за тем, чтобы другому меньше не перепало.
И тут подвернулась Тина Иосифовна. Растравила мягкую и хрупкую душу Федулова. Затомило мужика, и он решил рискнуть с женитьбой. Поверил, потянулся, не замечая, как увязал. А когда ворохнулся, уже не по щиколотку, по колено засосало.
Так Федулов оказался пленником. Тина прибрала его к рукам, добилась, что главными в доме стали ее дела, на все ложилась ее длинная тень.
— Однажды мы серьезно объяснились, — продолжал Федулов. — Я настаивал, чтобы она изменила отношение к Сергею. Но оказалось, что говорили мы на разных языках.
— А что вы скажете о ее судимости?
— Тоже скрывала. Правда, не сидела, отделалась штрафом за самогоноварение. Деньгами бредила. Хотела их иметь много-много. «Зачем?»— спрашивал. «А на черный день!» Чтобы купить в дом какую-нибудь вещицу, даже сыну, — ни-ни. Скандал устраивала.
— Сын, выходит, не зря бунтовал?
— Да, он своим детским умишком все впитывал. А я, дурак, оттягивал: то некогда, то вроде бы и так ладно. Сам себе боялся признаться, что влип безнадежно.
Федулова не покидала страшная мысль о том, что сын ушел из жизни с обидой на него. Почему он до конца не выслушал парнишку, не разглядел, что у него на душе?
— Значит, жена сама по себе, а вы сами по себе. Небось и постирушку сами делали?
— Чего скрывать — делаем, — смутился Федулов, — стираем и сушим.
— А на чем и где?
— Как — где? На улице. Подойдите сюда, к окну: видите там, в осинках, столбы вкопаны и веревки натянуты. Там и сушим.
— Вижу. Я только что там проходил, когда шел сюда через двор. Поглядел — веревки новые, словно вчера натянутые.
— Вчера не вчера, а недели две-три тому назад, — сказал Федулов. — Заменил сопревшие на новые.
— Так уж и сопревшие, — усомнился майор, что-то соображая. — Выбросили?
— Нет, куски, что покрепче, оставил. В хозяйстве всегда пригодится. Перевязать или…
— Нельзя ли взглянуть? — перебил Миронов.