Михаил Костин – Антология советского детектива-21. Компиляция. Книги 1-15 (страница 676)

Однако волк оказался сильнее, чем о нем думали.

Океановскому и на этот раз удалось поколебать неопровержимость собранных фактов. Откуда следователь взял, что он добывал червей у камня или где-то поблизости от него? Почему он думает, что сумка подобрана там, где рыл землю? Ничего подобного! Землю он рыл в другой стороне, на опушке у входа в лес. Неподалеку от камня хотел еще покопать, стал разгребать траву, напал на сумку, поднял ее и пошел к камню, забыв про свое намерение. И самое главное: на каком основании думают, что землянка принадлежит ему, Океановскому, и что всё обнаруженное в ней принадлежит ему? Не на том ли основании, что он останавливался около камня удить рыбу?.. Тогда с таким же успехом можно заподозрить его товарищей по рыбалке: они тоже не раз останавливались на этом месте. С неменьшим успехом можно утверждать, что землянка принадлежит хотя бы Петренко: ведь он брал здесь воду…

— Шутки в сторону, товарищ следователь. Мне жаль вас!

— Принимаю ваше сожаление, — сказал Захаров.

Землянку они осматривали без света, в темноте, на ощупь. Надо осмотреть еще раз с фонарем.

При вторичном осмотре землянки электрический фонарик помог, наконец, раздобыть большее: в углу, в сухих листьях, был обнаружен конверт, на котором значилось: «Глинобитная ул., д. 14, кв. 2, Валентину Викторовичу Чудновскому (лично)».

Не было никакого сомнения, что Чудновский и Океановский — одно и то же лицо: имя и отчество совпадало, адрес совпадал, никогда в этой квартире и даже в этом доме никакого другого Валентина Викторовича не проживало.

Теперь у Захарова были все основания пойти на решительный штурм преступника. На этот раз ему не удастся увильнуть! А ведь как увиливал, как ловко разрушал все доказательства!

Следователь одновременно вызвал Океановского и Петренко.

— Итак, приступим к делу. Я хочу облегчить ваше положение, хочу помочь вам признать свою вину…

— Оставьте шуточки, товарищ следователь!..

— Кстати, я давно хочу поправить вас: у нас не принято разрешать обвиняемым называть следователей товарищами. Я для вас — гражданин следователь или просто следователь…

— С каких это пор я стал обвиняемым?.. Вы, кажется, еще не предъявили мне никакого обвинения.

Следователь пристально посмотрел на Океановского:

— Остались формальности. Но прежде чем их выполнить, я всё же хочу помочь вам в признании. Вы, действительно, шпион Петренко прав в своих подозрениях. Вы шпион опытный и изворотливый. Вы ловко замаскировались. Документы у вас правильные, линия ваша на советской работе правильная, можно сказать, безупречная; тут ни к чему не придерешься… Вы совсем недавно приступили к практической шпионской деятельности, хотя в «кадрах» числитесь давно. Ваши хозяева держали вас в резерве — на всякий пожарный случай. И этот пожарный случай — война — наступил… На днях вы чуть-чуть не провалились: вы гели передачу в 600–700 метрах от места, где вас обнаружили бойцы. Вас засекли правильно. Услыхав шум и треск, вы бежали к реке и скрылись в землянку под камнем. Это ведь ваша постоянная база. Там вы хранили и «авоську» и еще кое-что… Автомат, например… Мне кажется, что больше запираться вы не будете, Океановский, то бишь… Чудновский!

Услыхав последние слова, старик вскочил с места. Упершись руками в край стола, он впился глазами в своего противника.

— Сядьте! — приказал Захаров.

Океановский вяло опустился на скамью.

— Установлено, — продолжал Захаров, — что к вам на квартиру в одно, как говорится, прекрасное время явился гость и вручил вам секретный пакет с весьма важными указаниями по поводу вашей деятельности. Пожалуй, не стоит перечислять, что вам предписывалось и о чем вы вели разговор с этим гостем. Не в этом сейчас дело…

Океановский не мог дальше слушать. Он встал и охрипшим голосом обратился к следователю:

— Отошлите его на несколько минут. — Он указал глазами на Петренко. — Я имею сообщить вам нечто важное.

Захаров распорядился, чтобы Петренко ждал его вызова за дверьми.

— Вы бесспорно одаренный человек — тихо произнес старик, опустив поблекшие глаза. — В другое время вы сделали бы блестящую карьеру…

— Не хотите ли вы предложить мне заключить с вами сделку? — прищурился следователь.

— Нет. Я не люблю делать нереальных предложений. У меня к вам другое… Но прежде всего о себе.

Старик задумался. Он явно собирался с мыслями. Следователь сосредоточенно ждал. Наконец Океановский заговорил.

О себе он скажет немного, самое основное. Сын полковника, мало известного среди старого офицерства. Может быть, из-за постоянных неудач или интриг отец сравнительно рано ушел в отставку. Большая семья вынудила родителя, кроме пенсии, искать дополнительных средств. Скоро он нашел такой источник. Он стал много ездить. Бывал во Франции, в Америке, в Германии. Ему платили щедро. Хозяева не подозревали друг о друге, а ведь предприимчивый родитель работал не только на них, но и против них… Не трудно догадаться, какую новую профессию избрал отец. К сожалению, эту профессию, не лишенную риска и соблазна (не только материального, но и несколько авантюрно-романтического), отец частично передал ему: его, Валентина Викторовича, также зачислили в «кадры», держали в резерве не только немецкие, но и американские разведывательные органы. Активизировали его, как ему, следователю, уже известно, гитлеровцы. Именно у них прежде всего возникла в этом надобность. Гражданин следователь должен понять, что он, Океановский-Чудновский, «работал» холодными руками, без души, вернее, по инерции. Но суть сейчас не в этом.

— У меня к вам предложение: доложите, кому надо, о том, что я могу быть полезен, что я с лихвой перекрою всё то зло, которое причинил Родине. Пусть оставят меня «не разоблаченным», и я такое покажу…

— Довольно! Всё ясно!.. Вы забыли только одно: в любом нашем органе нет места подлости, торгашеству, нечистоплотности, двурушничеству!

И, вынув из полевой сумки бумагу, следователь спросил:

— Может быть, желаете изложить свои показания собственноручно?

— Вы ставите меня в такое положение, что я вынужден…

— Разве я вас вынуждаю?

— Вы меня неправильно поняли. Я имею в виду обстоятельства. Вам, конечно, известно, у меня есть дочь студентка, медичка, на третьем курсе; есть и сын…

Следователь молча подал Океановскому стакан воды. Тот, не притронувшись к воде, поставил стакан на стол.

— У меня есть сын, инженер, изобретатель, работает на оборонном заводе… Жена стара и больна… Вы, впрочем, всё это знаете…

— Знаю, — подтвердил Захаров.

— Но вы не знаете одного весьма важного обстоятельства. Важного не для вас, а для меня, для них, моих детей, которых, естественно, я люблю и судьба которых меня теперь интересует больше всего на свете. Впрочем, свою просьбу я включу в показания.

Старик склонился над бумагой. Быстрым четким почерком он записал всё то, что рассказал следователю. В конце протокола сделал приписку:

«Всё рассказанное здесь моей семье известно не было. Сына и дочь я старался воспитать настоящими советскими людьми. Мне хотелось, чтобы дети мои загладили, смягчили, отработали (не знаю, как лучше сказать, но дело не в словах) вину своего отца. Прошу не трогать их и, больше того, скрыть от них трагедию их отца»

Протянув следователю этот протокол, Океановский тихо добавил:

— Разве это последнее обстоятельство не свидетельствует, что я враг подневольный?..

— Нет, оно свидетельствует о другом: о степени и глубине вашего падения.

— Пусть так. Но вы обязаны учесть…

— Трибунал всё учтет, решая вашу судьбу.

Следователь под охраной удалил разоблаченного лазутчика и позвал Петренко. Когда тот вошел в избу, они, не говоря ни слова, пожали друг другу руки, радуясь одной большой радостью — радостью бдительных и настойчивых советских патриотов.

Исповедь шпионки

Перед судейским столом — женщина: высокого роста, с обветренным лицом, серыми беспокойными глазами, русыми, короткими, гладко причесанными волосами; на ней черный, английского покроя костюм.

Женщина покусывает нижнюю пухлую губу: ее одолевает нервная дрожь, мешает овладеть собой, защищаться. А защищаться надо. В сознании мелькает последняя надежда на спасение: может быть, судьи поверят, что она сама обманута, сама попала в сети ловкого и злого человека, из-за любви пошла на страшное дело. Надо рассказать об этом суду, и рассказать так, чтобы поверили в ее искренность, в то, что она открывает свое сердце.

Женщина отказывается от защитника. Ни судей, ни прокурора она не боится. Они поймут, должны понять ее сердце, ее ошибку, понять и пощадить… А может быть, не следовало отказываться от адвоката? Во всяком случае, пусть не думают, что ей нужны помощники, чтоб уйти от возмездия. Она примет любое наказание, но только не смерть…

Борцов, председательствующий по делу, вторично обращается к подсудимой:

— Что же вы молчите, гражданка? Вы, разумеется, можете не давать показаний суду. Это ваше право. Но лично я не советовал бы вам молчать. Иначе мы будем решать вопрос о вас на основании материалов предварительного расследования. Закон дает нам эту возможность… Прошу: дайте показания по существу предъявленного вам обвинения или сделайте заявление, что вы этих показаний дать не желаете.

Женщина выпрямилась, посмотрела в окно. Небо безоблачное, просторное и ласковое. Хотелось бы думать о чем угодно, только не о суде, не о своей печальной участи. Но ее торопят, требуют ответа. Придется уступить.