Михаил Костин – Антология советского детектива-21. Компиляция. Книги 1-15 (страница 354)

— Ишь, чего не хватало! Даже если бы я все это выдумал, то отказываться не намерен. Пусть думают о ней так, как я сказал. А вы чудаки, вам же лучше… Дойдут до нее слухи, и она сообразит: чтобы уж не зря болтали… Ну и пустится во все тяжкие…

— Подлец! — выкрикнул Валентин. Ноздри его раздувались, глаза сузились.

— Вот что, молокосос, — процедил наставительно Баринский. — Ты свои слова обдумывай и глаза не щурь. Я на фронте и не такую грозу видал и не…

Договорить он не успел. Удар в нижнюю челюсть был профессиональный, боксерский. Баринский пошатнулся и упал лицом вниз.

Валентин нагнулся, поднял его на ноги и, прислонив к тополю, двумя пощечинами привел его в чувство.

У Баринского нестерпимо заныли зубы, щеки загорелись, как от ожога.

— Что вам от меня надо? — простонал он.

— Возьми свои гнусные слова назад!

— Ну, не трогал я ее… Не было этого… Отпусти…

— Завтра скажешь об этом в курилке. Ясно?

— Скажу, ладно…

Валентин разжал руку, выпустил воротник Баринского.

— Ну, смотри… Пошли, Сергей.

Весь следующий день, с утра до позднего вечера, ревели моторы. Курсанты целыми экипажами сдавали воздушный экзамен. Васюткин поминутно подбегал к Нине, спрашивал:

— Сколько у тебя еще непроверенных?

Наконец он подошел вразвалку и сказал со счастливой улыбкой:

— У меня все…

— Мои тоже все отлетали.

Издали они смотрели, как их курсанты столпились вокруг приехавших для принятия зачетов «настоящих» летчиков.

— Гляди, Нина, — вздыхал Вовочка, — наши пилотяги на нас уже и не смотрят. Теперь мы для них так себе…

Но он ошибся. Курсанты, поговорив с прибывшими летчиками, возбужденной толпой пришли к своим инструкторам. Начались воспоминания о днях, прожитых вместе.

Нина почти не принимала участия в разговоре и сидела, казалось, занятая какой-то тревожной мыслью. Валентин заметил это, и его охватило беспокойство. С утра он был увлечен всем, что связано с полетами, и забыл о вчерашнем случае с Баринским. Сейчас все ясно всплыло в его памяти. Прав он или не прав, что ударил этого человека? С точки зрения законности, безусловно, не прав. Но с точки зрения морально-этической он считал себя абсолютно правым и был убежден, что любой честный человек на его месте поступил бы в этом случае так же, как он.

2

Вечером все умылись, переоделись и вышли на свежий воздух. Собрался струнный оркестр под управлением Зуброва, и над лагерем понеслись звуки музыки. На спортивной площадке шла игра в волейбол. Вовочка со свистком в зубах восседал на судейском месте. Судил рьяно, — лоб его покрылся потом. Любители гимнастики обновляли недавно полученные снаряды. Появилась Нина. Вместо комбинезона, в котором все привыкли ее видеть, на ней была темно-синяя гимнастерка, подхваченная в талии широким ремнем, и такая же юбка, а на ногах — мягкие ичиги.

— Высоков! — позвала она.

Валентин тотчас подошел, и Нина отвела его в сторону.

— Почему вы вчера ударили Баринского? Никогда не думала, что вы способны на такое. Это мальчишество, нет — хуже, бескультурье…

Валентин нетерпеливо перебил ее:

— Товарищ инструктор…

Нина подняла руку.

— Ничего мне не говорите. Я так возмущена, так возмущена, что и слов нет. Да понимаете ли вы, что если я доложу об этом командиру, вас с Козловым в трибунал упекут! Нет, вы этого не понимаете. Вчера иду и в конце аллеи вижу: один другого — бах! Как не стыдно! И Баринский мне потом говорит: «Никогда, Нина, не ожидал, что у вас такие ревнивые поклонники». Спрашиваю: «Кто?» Он мне называет ваши фамилии… О, если бы не канун выпуска, я бы вас жалеть не стала! Ладно, может быть, потом, в училище или в части, когда сделаетесь настоящим летчиком, вы поймете всю глупость этого поступка…

На этом бы и остановиться Нине. Но она, помолчав, добавила едко:

— Эх, вы, молодой ревнивец!

И Валентин вспыхнул.

— Вы слишком самонадеянны, если так думаете! — выпалил он, и в глазах его сверкнул гнев.

Нина растерялась.

— Так вы не из-за ревности? — упавшим голосом спросила она.

Не взглянув на Нину, Валентин молча повернулся и пошел прочь. С неприятным чувством спустился он в землянку. Здесь был только дневальный. Тихо и прохладно. Валентин сел на нары и задумался. «Эх, люди, люди, все вы человеки». Нину он уважал, в любой момент готов был защитить ее честь и вот — «молодой ревнивец!» Черт знает что. Как она могла так подумать?!

Примчался Сережка.

— Валяш, ты что тут скрываешься? Знаешь, Баринский сейчас сказал при всех: «Я, — говорит, — тут, ребята, вчера сболтнул насчет Нины, так вы не подумайте, что это правда…» Понял?

— А ну его ко всем чертям. Я, брат, сейчас такую пилюлю проглотил, что свет не мил.

— А именно? — Сережка в недоумении выкатил глаза.

— Нина мне за Баринского выговор сделала и… назвала «молодым ревнивцем»…

— Так ты бы рассказал ей, чудак!

— Пусть думает, что хочет, — отрезал Валентин и отвернулся.

3

Баринский приехал в центральный городок школы получить кое-что для каптерки. Не так много нужно было времени, чтобы погрузить на машину несколько ящиков с инструментами и запчастями, с набором авиационных красок, как долго и нудно приходилось ожидать всяких начальников, которые выписывали, заверяли, накладывали визы и производили прочие манипуляции с целой кипой различных бумаг. В один из кабинетов его не пускали, так как перед ним туда вошел Крамаренко и, похоже, делал начальнику «внушение». Бас полковника звучал из-за закрытых дверей на редкость сердито.

Баринский уткнулся в фотогазету и терпеливо ждал, когда можно будет войти к начальнику. А в голове крутилось: «Ничего, будет время, я с вами рассчитаюсь! — Это о Нине и ее друзьях. — Подумаешь, невинность из себя разыграла! Ну, а Высоков… Этому паршивцу я подстрою что-нибудь такое, что всю жизнь будет помнить».

— Неужели они творят такие жестокости? — вдруг услыхал Баринский за своей спиной приятный женский голос.

— Это же фотография, а фотография — документ точный, — пояснил он, не оборачиваясь, и только сейчас разглядел фотоснимок, на котором фашисты обливали водой живых людей на морозе.

— И неужели они могут со всеми так делать? — спросил тот же голос с ужасом.

Баринский обернулся. Перед ним стояла молодая, небольшого роста брюнетка в белом платье и лакированных туфельках.

— Я не комиссар и на этот вопрос ответить не могу. А вот вы, наверное, можете сказать, подолгу ли Крамаренко читает мораль подчиненным? Ведь вы служащая штаба?

— Я тут новенькая, — ответила брюнетка. — Ну, то есть не совсем… Раньше я жила в этом гарнизоне, а на работу меня приняли сегодня машинисткой.

— А что же вы раньше тут делали?

Брюнетка смутилась и ответила скороговоркой:

— Я жила с мужем; муж — летчик, сейчас на фронте. Я некоторое время жила в городе у мамы, а теперь стало трудно, и комиссар помог мне устроиться…

— Так вы, значит, холостячка? — улыбаясь, спросил Баринский.

— Ну, как сказать… — Брюнетка замялась и густо покраснела.

Этот разговор отвлек Баринского от неприятных мыслей. Красивым движением он достал из кармана портсигар, щелкнув пружиной, раскрыл его и протянул собеседнице.

— Прошу.

Он был убежден, что она не курит, и предлагал так, для фасона. Но она протянула руку и, извинившись, взяла папиросу. Закурили.

— А жить теперь где будете? — спросил Баринский. — В гарнизоне?

— Нет, с мамой. Это немножко неудобно в смысле расстояния, зато в городе веселее. А вы бываете в городе?

— Бываю, но у меня еще нет там знакомств…