Михаил Королюк – Спасти СССР. Манифестация (страница 53)
В итоге для семи конкурсных задач я выжал из себя девятнадцать решений способами, не выходящими далеко за знания ученика спецшколы. Когда он закончил меня пытать, я остался в классе последним отвечающим олимпиадником.
– Ну что? – Рукшин посмотрел на подсевших к нам где-то посредине экзекуции членов комиссии.
– Ты ситуацию сам знаешь, – развел руками сидящий справа от него коренастый бородач. – Так что – хорошо.
– Да. – Третий прихлебнул из стакана темный-претемный чай, и я неосознанно сглотнул, пытаясь увлажнить пересохшую глотку. – Годен с запасом.
Рукшин посмотрел на меня с улыбкой:
– Извини, Андрей, что так плотно гонял тебя. Почти всех ребят мы тут знаем как облупленных, на матбоях с ними неоднократно встречались. А ты внезапно появился, надо было понять твои возможности. Обычно команда от города состоит только из учащихся математических школ.
– И неудивительно… – Я осмелел и закинул ногу на ногу. – На городском туре что вы дали девятому классу? Задачи на комбинаторику и теорию делимости. Ну совершенно по случайному совпадению именно на то, что в учебнике для спецшкол на первое полугодие девятого класса дается. И чего же вы в этих условиях хотите от обычных школьников?!
Рукшин пошел бурыми пятнами.
– Андрей, ну ты пойми, – начал объяснять он, – если школьник интересуется математикой, то он должен знать ее шире обычной школьной программы. Победители городской олимпиады должны владеть предметом хотя бы в рамках спецкурса. Ты-то ведь знаешь, и даже заметно шире.
– Ладно, – махнул я рукой, быстро потеряв интерес к этому спору, – так что со мной?
– Прошел. В апреле едешь с командой в Ташкент. Возвращайся в аудиторию, сейчас огласим всем результаты.
Я зашел в зал, и на мне скрестились взгляды истомившихся в ожидании юных математиков. На лицах большинства – усталость и надежда. Темные круги под глазами, искусанные губы…
Я опустил глаза и прошел на свое место. Стыдно, да, очень стыдно. Примерно четверть решений я подсмотрел в памяти у Рукшина.
– Извините, ребята, – тихо-тихо прошептал в парту, – очень надо. Для вас же стараюсь. Зато у вас теперь Афгана не будет…
Поутру на Ленинградском вокзале меня встретила аспирантка Канторовича – милая серьезная женщина с серыми глазами. Не знаю, что он ей обо мне нарассказывал, но обращалась она со мной, словно с хрустальной вазой: исключительно бережно и предусмотрительно.
Разместился я в Доме студентов МГУ, всего в двух остановках от ВНИИСИ. Хоть и с трудом, но мне удалось доказать, что я в состоянии дойти до института сам, а ей не следует ждать меня следующие час-полтора в фойе. Еле уговорил.
Помылся, позавтракал прихваченными из дома бутербродами и пошел, на ходу прокручивая в уме вероятные сценарии предстоящих бесед. Я волновался, и было с чего: с людьми такого калибра я за обе свои жизни еще не встречался. Сегодня же мне предстояло встретиться сразу с двумя Великими.
В первый советский «мозговой трест» попасть можно было только по пропуску. Я вызвонил по внутреннему свою сопровождающую и пристроился недалеко от вахтера. От делать нечего выглядывал среди проходящих сотрудников института будущих знаменитостей: Березовского, Сванидзе, Гайдара и иже с ними. Не выглядел.
Хотя…
«А вот немного теперь у них шансов стать знаменитостями. – Я невольно глумливо заулыбался этой своей мысли. – И чем дальше, тем меньше».
Настроение у меня сразу поползло вверх.
Последние дни я колебался. Принятое две недели назад решение «валить» Щербицкого и Гришина уже не казалось таким однозначно правильным: мои раскопки не дали какого-то особого криминала лично на них. Напротив, они были, скорее, честными ответственными трудоголиками, принявшими правила действующей при Брежневе системы: «Живи сам и давай жить другим», – этакие Леониды Ильичи десятилетней давности в миниатюре. Вокруг них, в их самом ближнем окружении, пышно цвела и личная нескромность родни, и масштабное воровство забуревшей от собственной безнаказанности обслуги, особенно в Москве, где торговая «пирамида» уходила своей коррумпированной вершиной не столько даже в Московский городской комитет партии, сколько в околокремлевские круги. Но сами они, и Гришин, и Шербицкий, были относительно чисты. Практически любой иной на их месте вряд ли был бы ощутимо лучше.
Я опять попал в «вилку» между «правильно» и «верно» и оттого страдал нерешительностью. Смешно, но мне было их жаль. А может, и не смешно… Уж мне-то точно.
Размышления мои прервала аспирантка: оказывается, она успела помахать перед моими застывшими глазами рукой и теперь теребила за плечо. Я отмер.
– Ты как на Марс улетел, – воскликнула она, – отклик с очень большой задержкой. Пошли, Леонид Витальевич сказал сразу к нему вести.
Академик Канторович обитал на четвертом этаже этого просторного краснокирпичного здания.
– «Отдел системного моделирования научно-технического прогресса», – прочел я вслух табличку на двери в холле. – Черт! Красиво вы обозвались. Обо всем сразу. Под такую тему можно не то что один этаж занять – квартал не из последних.
– Да кто ж нам даст, – посмеялась аспирантка. – Здесь направо.
Перед дверью в кабинет академика я невольно притормозил собираясь. Судьба в двадцатом веке поцеловала Россию в чело, явив здесь миру сразу нескольких истинных гениев. Один из них сейчас ждал меня за порогом.
Канторович был неказист: плешивый и низкорослый, в затертом недорогом костюме, он не походил на лауреата Нобелевской премии. Так, бухгалтер из затрапезной конторы. А вот взгляд… Да, взгляд его сразу выдавал человека, знающего себе цену, и была она немалой.
Очень быстро наш разговор пошел по спирали: убедившись, что я вполне понимаю его на текущем уровне, он открыто тому радовался и увлекал меня все выше, и выше, и выше, пока не вывел в совершеннейшую стратосферу. Слова его были словно воздух с горних высей, их хотелось пить и никак нельзя было напиться.
Я в том диалоге опирался на усвоенные знания и понимания целой плеяды блестящих математиков из двадцать первого века, Канторович – лишь сам на себя, и я безнадежно ему проигрывал. Я только начинал говорить, а он сразу видел обозначенную проблему до дна, как бы глубоко оно ни было. Я же понимал его через раз, и дело было не в некоторой нечеткости его речи: он, не задумываясь, бил в цели далеко за моим горизонтом. Я не тянул, особенно против почти нечеловеческой скорости его мысли.
Сам по себе этот разговор был с его стороны жирным комплиментом в мой адрес. Я это отчетливо понимал, и он (слава всем богам!) понимал, что я понимаю.
– Ничего, – деликатно утешал он меня, – я вижу – у вас очень большой потенциал, потом вы этот моментик поймете. А ведь очень многим это не будет дано никогда. А у вас есть… – задумался он на миг, – есть понимание математики как единого неразрывного пространства, как целостности. Это – важно.
Потом, выяснив обо мне то, что он хотел узнать, Канторович мягко опустил разговор к приземленному:
– Мои ученики уже успели погонять реализации алгоритма Соколова на своих задачах в вычислительном центре Госплана: даже с первых попыток получилось очень многообещающе. Уже стало понятно, что теперь мы можем на той же самой вычислительной технике осуществить намного больше. И в первую очередь, поработать со стохастическим программированием – рассчитать сразу несколько вариантов госплана: для засушливого года, для дождливого и так далее. Это будет большой шаг вперед. А то венгры уже так делают, а мы – все еще нет. Очень обидно. Так что, Андрей, уверен: ждет тебя в следующем году крупная премия от товарища Байбакова.
Я смотрел на этого мягкого, деликатного человека, поддакивал, вставлял какие-то слова, а сам все пытался представить себе глубину его трагедии и никак не мог в том преуспеть.
Нет, его не репрессировали, и в кочегарке он тоже не работал. Получал заслуженные должности, звания, немалые премии – сталинские, государственные, Нобелевскую… Свободно и много ездил по зарубежным командировкам. Внешне все благополучно.
Но…
Канторович, безусловно, был математиком мирового уровня – за первые десять лет своей работы он успел создать сразу в нескольких разделах математики вещи даже не классические, а основополагающие. Останься Леонид Витальевич парить в тех абстрактных высотах и дальше – имя его, и без того звучащее громко, было бы выбито в истории этой науки золотом. Но бессребреник Канторович, легко раздающий нуждающимся знакомым свои многочисленные денежные премии, ушел в альтруизме намного дальше вопросов финансовых: он стал раздаривать самое дорогое – свой гений. Он осознанно спустился от абстрактных эмпирей к практикам – инженерам, экономистам, технологам, чтобы решать их задачи. Это было решение убежденного коммуниста, желающего лично участвовать в строительстве нового мира не на страницах монографий и статей в академических журналах, а на стройках и в проектных институтах.
Осознавали ли окружающие, что это – самопожертвование? Математический гений редкого калибра считал оптимальные раскрои (по дороге открывая линейное программирование), кривизну трамвайных рельсов, при которой на повороте не будут скрипеть колесные тележки, минимальное расстояние между танками при следовании по льду Ладожского озера (Канторович залез в башню одного из первых перегоняемых танков), оптимальные тарифы для городского такси.