Михаил Королюк – Спасти СССР. Манифестация (страница 49)
– Ты даже спорить не будешь? – искренне поразился папа.
Я высыпал в миску сахар, вбил яйца и принялся взбивать содержимое вилкой.
– Угх… – повел папа бородой. – И в чем тогда заключается минус, скажешь?
– Любовь прошла, завяли помидоры… – фальшивя, напел я, а потом спокойно ответил: – Ну, придут на место горячей любви привычка и товарищество… Не так уж и плохо, а?
– Не, – протянул папа обрадованно, – нет! Не то! Вот для чего вообще природе понадобился этот механизм?
Я пожал плечами. Руки мои тем временем продолжали старательно месить творожную массу.
– Чтобы самец заботился о потомстве.
– Так, – согласился папа и со значением поднял палец. – А еще?
Нет, голос-то его я знал. Было понятно, что подвох уже близок.
– Ну и?.. – спросил я, хорошенько подумав.
– Любовь – это период, когда легко прощать, – произнес папа лекторским тоном. – Идеальное время для выстраивания отношений внутри семьи, распределения ролей. Для притирки.
Я сполоснул руки, откинул дверцу духовки и достал спичку.
– И что это значит в практическом плане? – Голос мой, отразившись от чрева железного ящика, был глух. А может, и сам по себе сел: кажется, я начал догадываться, куда он ведет.
Пыхнуло, и понизу рядами зажглись голубые огоньки. Я прикрыл дверцу и поднялся.
– Да то и значит, – воскликнул папа с неожиданной экспрессией, – что жить в это время надо вместе, а не порознь! На все плевать, хватать в охапку – и жить! Никаких «потом» и «потерпи еще немного»!
Тут речь его пресеклась, и он пару раз недоуменно моргнул, глядя в стену. Потом удрученно буркнул:
– Это я не о себе сейчас… В общем плане говорю.
– Ага, – легко согласился я, – принимается.
Он прищурился на меня с подозрением, а потом продолжил:
– Если сразу жить вместе, тогда может сложиться. А если упустить этот золотой период – то все, ёк. Ушло времечко. Потом на притирке все и рассыплется.
– Ты меня к чему-то призываешь? – спросил я, вываливая творожную массу в большую чугунную сковородку. – Я готов всерьез обдумать и принять положительное решение. Да даже и кандидатура уже подходящая есть.
Папа в ответ только покривился и с безнадежностью махнул рукой:
– Сколько ты уже со своей Томой валандаешься? Год? Полтора? И еще полтора до института. И потом тебе ее не сразу отдадут. Вот и считай сам.
Руки мои замерли.
– Прогноз неблагоприятный, – с сочувствием глядя на меня, заключил папа.
Я прикусил уголок губы и отправил сковороду в духовку, а затем уменьшил огонь.
Папа прокашлялся и сказал:
– Еще есть стратегия перебора.
– Увлекательное, должно быть, дело, – отозвался я бесцветным голосом.
– Да, – кивнул папа, – легко заиграться и упустить время. Но это после двадцати пяти.
– Предлагаешь перейти на эту методу? – Мне удавалось выдерживать ровный тон.
– Но и это не все, – словно не заметив моего вопроса, продолжил папа, – еще есть стратегия воспитания будущей супруги. Мечников, кстати, так себе вторую жену воспитал, из дочки своего хорошего знакомого. Да и не он один.
И папа вновь взял в руки нож и брусок.
Шур-шур. Шур-шур.
Я придвинулся к раковине и сполоснул руки.
– К тому же, – вдруг негромко добавил папа, – нет какого-то особого достоинства в том, чтобы любить за жизнь только один раз.
Я медленно вытер руки и развернулся.
– А в том, чтобы несколько раз за жизнь любить одного и того же человека?
Шур…
Нож замер, потом папа опустил руки и хмыкнул:
– Хм… Интересный вопрос… – Брови его задумчиво сошлись.
Я заглянул в духовку: запеканка по краям уже начала желтеть.
– Я подумаю и потом тебе свой ответ скажу, – пообещал папа.
Я выглянул из-за плиты, как из-за бруствера.
– Да я бы лучше на него посмотрел.
Мы встретились глазами.
– Посмотрим… – через силу усмехнулся папа и отвел взгляд. Шур-шур. Шур-шур. – Посмотрим, как получится…
Этот тихий зеленый район был застроен неброскими, но дорогими, стоящими наособицу домами. Преобладал стиль колониального возрождения, сочетающий внешнюю, идущую от протестантизма простоту с понятным человеческим желанием все-таки немного выпендриться. От первого были узенькие окна в мелкую расстекловку, крашеные деревянные ставни и незамысловатый красновато-бурый кирпич стен; от второго – обязательный белый портик с колоннами и фронтон над ним.
По утрам из этих храмов благонравия, словно сытые боги на прогулку, выходили респектабельные мужчины с дорогими портфелями. Удобнее всего было высокопоставленным военным – всего за пять минут неторопливой езды навстречу солнцу до парковки у южного фасада Пентагона. Чиновникам, чей путь заканчивался посреди Вашингтона, надо было дополнительно перебраться по мосту через Потомак. И лишь немногие обитатели этого местечка ехали на север – туда, где в окружении просторной дубравы на берегу вскипающей порогами полноводной реки располагался комплекс Фирмы.
Фрэнк Карлуччи был из числа последних и одним из немногих, за кем по утрам приезжал черный правительственный «олдсмобиль» с охраной.
Но сегодня он остался дома. Ничего такого не случилось: просто он собрался серьезно подумать. Руководителям вообще полезно этим заниматься. Фрэнк считал, что любой крупный начальник должен обязательно отрываться от текучки и отводить на размышления не меньше половины своего рабочего времени, – это окупается сторицей.
Об этом его убеждении знали немногие. Для остальных он так и остался все тем же резким и агрессивным оперативником, что за два десятка лет работы под прикрытием Госдепа вырос в настоящего мастера танца на острие ножа. И правда: Конго, Танзания, Бразилия, Португалия – говорящие названия стран для тех, кто в курсе. Даже состоявшийся полтора месяца назад его выход из тени – назначение на должность первого заместителя директора ЦРУ – не разуверил многих в этом заблуждении.
Тем лучше. Сейчас, когда Ронни уже начал подбирать команду, рассчитанную на победу, самое время сделать свою главную ставку, и излишнее внимание может только повредить.
Карлуччи полагал, что его позиция почти идеальна: «Можно поздравить себя с верным решением – вовремя расстался с Госдепом. Через год, край – через два, но еще до президентских выборов, Сайруса Вэнса будут вспоминать лишь как неудачника, почти случайную личность рядом с бестолковым и наивным президентом-рохлей. От этой администрации запомнится лишь Збиг… И это большое счастье, что он не успел подмять меня под себя. Я как нельзя кстати сориентирован на военных, а за теми будущее есть, несмотря на незаживший пока Вьетнам. Конечно, моя связка с Уайнбергером и Рамсфельдом была скорее удачной находкой, чем осознанным ходом, – признаюсь, просто повезло тогда с расселением в общежитии, но вот выстроенные доверительные отношения с Колби и Броссом – это уже целиком моя заслуга.
Теперь же, когда в сумеречных политических недрах Вашингтона завозился Билл Кейси, пробуя, по поручению Ронни, на зуб идеи ветеранов Фирмы, эти „пенсионеры“ – хотя какие, на фиг, они пенсионеры! – мой чуть ли не самый важный актив. Кейси, как и Колби и сам Бросс, – это наследие отрядов „Джедборо“, особого оперативного дивизиона Управления стратегических служб в Европе. Хороший консервативный фундамент таких людей не может не импонировать Рейгану. А упертый, амбициозный и агрессивный ирландец Кейси, что, как пить дать, станет „новым Донованом“ при Рейгане, на Бросса только что не молится.
А это значит, что пришло время подтянуть их к себе еще поближе, привязать дополнительными интересами. А какие могут быть интересы у материально независимых ветеранов Фирмы? Только информация, и сколько этим монстрам ее ни дай – все мало…»
Фрэнк глубоко вдохнул свежий весенний воздух. Размышлял он привычно на ходу, прогуливаясь взад-вперед по дорожке вдоль недлинной лощины, что тянулась рядом с домом. Чуть в стороне своенравно журчал широкий ручей, а ветви буков и хмелеграбов на склонах уже взрывались ярко-салатовой листвой. Здесь было очень тихо и думалось на диво хорошо. Уходить не хотелось, но Карлуччи ждал гостей, и время для них уже пришло.
В пятницу, поразмыслив предварительно над свежими материалами по «ленинградскому феномену», он сделал пару звонков по защищенной линии. Так, внешне ничего особого: намеки, понятные лишь посвященным, да кодовые фразы: «новая метла» оперативного управления предлагала заслуженным ветеранам прибыть на конфиденциальную встречу.
По правде сказать, среди многих важных и даже важнейших обстоятельств, которые занимали Карлуччи в данный момент, частности, пусть и связанные с этим делом, не имели особого веса. Хотя если бы Карл с Джорджем до источника добрались, а еще лучше смогли бы с ним побеседовать, тогда тема действительно получила бы один из высших приоритетов. Пока же ему было о чем беспокоиться и без шарад из Ленинграда: ощутимо усиливался натиск коммунистов в Италии и Франции, нешуточно досаждала возня с утечками от потерявших всякий страх идеалистов Фирмы, вышли на пик саботажные операции в Йемене и все ощутимее раскручивался маховик стратегической польской операции. К тому же постоянно трясло в Никарагуа, а теперь еще и в Иране.
Но вот и Колби, и Бросс, причем не сговариваясь, питали к этому ленинградскому сюжету какой-то обостренный интерес. И недавний руководитель ЦРУ, и бывший начальник аналитического управления были слишком ценным ресурсом, чтобы выключать их из жизни Фирмы, – поэтому они продолжали получать очищенные материалы, делясь взамен своими соображениями, игнорировать которые было бы великой глупостью.