Михаил Королюк – Спасти СССР. Манифестация (страница 37)
Я не мог желать бригадистам успеха – не в этот раз. Но я не мог и не испытывать симпатии к этим заплутавшим в боевой романтике левакам – оттого, когда минутная стрелка встала на роковой отметке 10:27, я опустил голову, прикрыл глаза и мысленно пожелал: «Я сделал, что должно. Пусть будет, что будет. Но прошу, пусть им сегодня повезет».
Дальше грудь мою мяла подсердечная тяжесть. В ушах далеким эхом стоял негромкий стрекот очередей, и почему-то мелькали на фоне серых стен трассеры, как в фильмах о войне.
Уже перед самым звонком Паштет больно ткнул меня локтем в бок.
– Зиночка смотрит, – не шевеля губами, прошипел он в парту, – проснись.
Я встрепенулся.
Зиночка, продолжая что-то рассказывать от доски, действительно бросала на меня обеспокоенные взгляды.
Я слабо улыбнулся ей в ответ.
Все в порядке. Надеюсь…
Надеюсь, что не зря, не впустую. Вот это было бы самым страшным.
Хотя… Хотя так тоже было страшно.
Прозвучал звонок и вдогонку задание на дом. Вскочили со своих мест самые нетерпеливые, и я оглянулся, ловя Кузин взгляд.
Было у меня в перечне дел на сегодня еще одно небольшое, и хотелось скинуть его побыстрее. Подвернувшиеся вчера французские духи я решил не отправлять в тайник на чердаке – слишком неподходящие условия для хранения такого товара.
«Лучше использую сейчас, – решил я, – а потом отдам Ване деньгами. Ему же и лучше будет».
Кузя поймала мой взгляд и непонимающе дернула бровью. Я придавил ее жестом «сиди». Она чуть передернула плечиками и поискала глазами Томку – та уже неслась куда-то с Яськой на выход.
Тут Наташа на одних инстинктах продемонстрировала то, что целенаправленно ставят оперативникам на тренировках. Она не стала собираться медленней – иной темп движений выделял бы ее из среды. Вместо этого она быстро совершила ряд по сути бессмысленных действий, затерявшихся в мельтешении рвущегося на переменку класса: раскрутила авторучку, посмотрела на просвет, с озабоченным видом подвигала поршень взад-вперед, вновь ее скрутила и расписала. Почистила перо и расписала еще раз. Затем споро собрала все в портфель и только после этого огляделась – в классе к этому моменту остался лишь я, смотрящий на нее с невольным уважением.
– И? – спросила она негромко.
За приоткрытой дверью бурлила коридорная жизнь. Я подошел и потянул ручку на себя – сразу стало намного тише, – и лишь после этого направился к Кузе.
Она тут же уселась на край стола и слегка закачала длинной ладной ногой.
– Соколов, ты сумел меня заинтриговать, – призналась, округлив на меня смеющиеся глаза.
Я пригляделся: волосы у Наташки тоже были темно-каштановыми и даже чуть-чуть сами подкручивались.
В горле у меня опять засаднило. Я засунул руку в портфель, нащупал духи:
– На, держи, – буркнул сумрачно и протянул Кузе цветастую коробку «Anais Anais».
Рука ее дернулась было вперед, но, не пройдя и полпути, застыла в воздухе, а потом и вовсе плавно опустилась вниз. Черты лица у Наташи вдруг как-то по-особому заострились – она стала необычайно серьезна, словно разом повзрослела на пару лет. Потом девушка огорченно вздохнула, задумчиво покачала головой, спустилась со стола и оправила юбку – все это было проделано неторопливо и не глядя на меня. Встала напротив:
– Соколов… – А вот теперь взгляд ее уперся мне прямо в переносицу. – У кого-нибудь другого я бы и взяла вот так, – и она сделала руками небрежный жест, словно отгоняя с поверхности реки проплывающий мимо сор, – но ты, Соколов, можешь лучше, гораздо лучше. И ты это знаешь.
На лице ее теперь ясно читался вызов, который она только что бросила сама себе, – бросила и сумела взять верх. Эта победа ровным огоньком горела в глубине ее выразительных карих глаз.
Она сняла свой портфель со стула и, обогнув меня, направилась к двери.
Щеки у меня запылали стыдом. Я поморщился и бросил ей в спину:
– Наташ…
Что говорить, я на самом деле не представлял – она застала меня врасплох.
Кузя чуть укоротила следующий шаг, но потом упрямо мотнула головой и, не оборачиваясь, отчеканила:
– Подумай, Соколов, подумай – это полезно.
Дверь она прикрыла аккуратно, без хлопка, и я остался в классе один.
Я кривовато усмехнулся и потер подбородок.
Нет, на самом деле об этом можно было смело не думать.
Да что там, об этом нужно было не думать!
Но…
Вот именно, повисло воздухе это самое неясное и щемящее «но».
– Хорошо, подумаю, – согласился я негромко, и Ленин с портрета над доской посмотрел на меня с одобрительным прищуром.
На короткий миг я остро позавидовал Ильичу: ведь, по сути, ему было дано немного, и спрос оттого был невелик.
«Интересно, – озарило меня вдруг догадкой, – а кто здесь до меня корректировал? Будда? Христос? Ох… А страшно-то как…»
Домой я вернулся в начале одиннадцатого.
– Все в порядке, – доложил маме, – я проверил.
И правда, в этот раз заселение Мелкой прошло успешно. Сразу после школы я оставил ее в съемной двушке около Парка Победы, а сам понесся по окрестным магазинам, подтаскивая в квартиру закупленную утварь и продукты. Уехал оттуда поздно, зато сытый и успокоенный.
– Бедный ребенок, – качнула мама головой. Потом посверлила меня обеспокоенным взглядом и выдала распоряжение: – В субботу приведешь Томочку на ужин.
Я открыл было рот, чтобы уточнить «Какую из?», но наткнулся на грозовые всполохи в глазах напротив и счел за лучшее вытянуться в струнку, вскинув руку в пионерском салюте:
– Будет исполнено!
– Обалдуй, – негромко хмыкнув, сказала мама и поправила мне задравшийся воротник.
Из кухни, чуть скособочившись на правую сторону, вышел, пошаркивая, папа, и мы неловко обнялись.
– Ужинать будешь? – деловито уточнила мама.
Я взглянул на часы: до ближайших новостей на «Rai Radio 1» оставалось пять минут.
– Чай попью, с вареньем. Но чуть позже, – и пошел в свою комнату.
– Вот… – услышал, как за дверью начала жаловаться мама, – приходит домой в ночи, сытый и довольный…
Что ответил папа, я не разобрал. Присел на корточки у прогревающейся «Ригонды», подкрутил звук и заскользил по средним волнам.
Фамилий не прозвучало, лишь в общем: «бойня на Марио Фани» да «сорвана попытка похищения». Шестнадцать погибших – почти в три раза больше, чем в прошлый раз…
Да, и правда страшно. И неисправимо.
Пущенное мною чуть иначе, Колесо Истории перетирало на этой новой колее жизней как бы не больше, чем прежде.
Сколько уже на мне? Десятки? Сотни? Тысячи? Я ведь даже порядка не знаю…
Щелкнул клавишей, выключая приемник, и осмотрел опустевшую без Мелкой комнату.
«Хорошо, что ее нет, – пожухлым листом мотануло в опустевшей голове обрывочную мысль, – не видит, как меня размазывает…»
Я вышел в прихожую как робот – на прямых, не сгибающихся в коленях ногах, наклонился к зеркалу и принялся безуспешно выискивать изменения в своем лице. Ничего. Ни седины на висках, ни хотя бы многозначительных морщинок в углах глаз. Только под носом начинает темнеть жалкая поросль, но так ей еще год тянуться до первой бритвы.
– Что, – негромко прозвучало за спиной, – любуешься?
Я покосился на папино отражение.
«А ведь мне теперь просто нельзя проиграть. Столько уже заплатил! Чужими жизнями, не серебром».