Михаил Королюк – Спасти СССР. Инфильтрация (страница 19)
Быстро кинув в себя содержимое рюмки, он чуть поморщился и поднял полный страдания взгляд:
– А я… Все, что я на самом деле могу в каждом отдельном временном потоке, помимо его запуска, – это шунтировать информацию против градиента времени. Перенос личностной матрицы в прошлое – это информационное шунтирование. Предоставить возможность из прошлого обращаться к знаниям будущего – тоже. Все. На этом мои возможности заканчиваются.
– И все-таки… – концентрируюсь на четкости формулировки, – изменю вопрос: каждый раз, как я понял, катастрофа носит случайный характер. Но тысячекратно произошедшая случайность – закономерность. Должна быть общая причина тому, что на данном этапе социального и технологического развития реализуется именно такой исход. Вы не могли об этом не думать… Итак, ваше мнение?
– Вы делаете ошибку, думая обо мне как о личности. – Сидящий напротив грустно усмехнулся. – Я – пока не личность, я – возможное явление потенциально более высокого масштаба, чем отдельная личность. Разговаривая с вами, я лишь имитирую разум. На самом же деле я использую уже существующие в этом мире логические конструкции и аргументы, личностные маски. К сожалению, я не могу создавать новые аргументы и умозаключения, иметь собственную личность. Пока.
– Однако… тест Тюринга вы бы прошли успешно… Поздравляю. – Я задумался, ища возможность выдоить дополнительную информацию. – Хорошо, предположим, что это так… Но наверняка в других временных потоках катастрофы не были в большинстве случаев абсолютно неожиданными. Наверняка было их предощущение и мыслители искали ответ на мой вопрос. Какие были выдвинуты концепции?
– Увы, ответ на этот вопрос был бы информационным шунтированием из других временных потоков. Я не могу это делать, есть фундаментальное ограничение. Только из вашего текущего настоящего в ваше прошлое. Зато я могу делегировать управление этим шунтом. Используя здешние метафоры, можно назвать такую способность брейнсерфингом.
– Что за зверь? – Я заинтересованно подался вперед. Плюшки? Это я люблю.
– Представьте, что разумы всех живущих сейчас людей – это серверы, к которым вы можете адресовать любые запросы. Вам в прошлом будут доступны все существующие в момент вашего ухода отсюда знания, понимания и навыки. Различие между знанием и пониманием объяснять?
Я на несколько секунд задумался:
– Знания – это знания, а понимание – их взаимосвязи?
– Примерно так. Грубо говоря, понимание – это когда вы можете дать ответ на сценарий «что, если» напрямую. Это опыт практического использования знаний. Давайте теперь объясню, как этим брейнсерфингом пользоваться. Есть два режима запросов. Первый – адресация неопределенному кругу. Такой запрос может исполняться достаточно долго, и в полученной информации надо разбираться, сортируя, приводя в порядок и очищая от противоречий. Есть смысл его использовать только для поиска очень редкой информации, известной очень небольшому кругу людей, причем они – не с вершины пирамиды власти. Во всех остальных случаях разумно идти по цепочке сверху вниз, ища известных экспертов, и далее потрошить их знания, понимания и умения…
Да, инструктаж в вагоне был недолог. «Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что». Похоже, он наугад работает. Или нет?
Я задумчиво потеребил губу. Была там одна скользкая фраза… Двусмысленная. Про невозможность шунтирования из параллельных потоков. «Знаю, но сказать не могу». Ну предположим… И что мне это дает?
Наблюдаю, меланхолично помешивая сахар в стакане, за малолюдным проспектом. Некоторых людей уже узнаю. Вон, к примеру, однорукий дедок трется у водочного магазина с утра пораньше – я его здесь и вчера видел, в допотопном пальто «привет из пятидесятых» с воткнутым в карман рукавом. Дворничиха в тулупе, лениво с ним переругиваясь, неторопливо метет тротуар. Метла из прутьев, а не из ставшей уже привычной синтетики. Мамаша куда-то ведет двойняшек. По будням она тащит их в детский садик напротив собора. Кстати, садик – с изучением английского языка в старшей группе, есть в СССР и такие.
Я оторвался от окна и опять начал выписывать круги по кухне.
А дает мне это понимание: зная причину, «явление» может выбирать из исполнителей и точек бифуркации. Выбор меня, страны и времени сам по себе кое о чем говорит. И тогда менять историю следует в соответствии с тараканами в моей голове. Ничего мудрить не надо, мой первый порыв – самое оно. Осталось теперь его исполнить.
Прошелся по кухне, проверяя логику. Очевидных косяков не видно. Значит, можно начинать планирование с учетом имеющегося ресурса. А пока мне надо стать эдакой маленькой серенькой мышкой под веником, слиться с фоном. Обычный советский школьник – смогу ли я хорошо отыграть эту роль?
– Ой… Привет, Тома! – оторопело смотрю я на девушку, с которой нос к носу столкнулся в полутемном тамбуре хлебного магазина. – Сто лет жить будешь.
– Здравствуй, – свысока кивает она и направляется мимо.
– То-о-ом, – тяну я в спину, глядя на полупустую матерчатую сумку у нее в руке, – ты домой или дальше по магазинам? Если дальше, то пошли вместе, я тоже отсюда обход начал.
Она оборачивается, на лице – раздумье.
– Вместе весело шагать по просторам, – бросаю с серьезным видом аргумент.
Тома фыркает, потом, чуть подумав, согласно кивает:
– Ладно… Я на улице постою.
Странно это все… Вроде и не мальчик, но откуда такая радость? Почему понятное желание понести ее сумку превращается в мучительные метания в поисках подходящих слов?
Надавил вилкой на черняшку – свежайший. Взял еще теплый, чуть маслянистый брусок, понюхал – и сладковатый ржаной запах вытеснил все мысли. Торопливо отламываю уголок и хрущу чуть кисловатой корочкой обдирного. В сумку, туда же горчичный батон. У кассы перечислил лежащее в сумке, расплатился и торопливо пошел к выходу.
Спускаясь, задержался на последней ступеньке.
– Господи, ну скорее бы вырасти. Так хочется взглянуть на тебя сверху вниз. – Со вздохом сделал еще один шаг, и вот я снова сантиметров на семь короче Томы. Тоска смертная. – Ну какие у тебя планы по закупкам?
– Молочный еще и овощной. Картошка и морковь. – Тома с некоторым сомнением взглянула на меня.
– Угум-с… – Я задумываюсь над выстраиванием оптимального, с точки зрения моих интересов, маршрута. – Значит, мы сделаем так, – начинаю командным голосом. – Сейчас идем в молочный, потом ты заскакиваешь к себе и оставляешь купленное, потом заходим ко мне, я тоже оставляю, пьем чай и идем в овощной.
На «пьем чай» мой голос предательски надломился, не выдержав внутреннего напряжения, и я дал позорного петуха.
– О боги! – Я раздраженно закатил глаза к небу.
Тома деликатно ткнулась мордочкой в воротник пальто, пряча усмешку.
– Ужасный возраст, – поделился я с Томой своими переживаниями. – Пошли. Держись за меня, скользко. – Протягиваю ей руку.
Тома чуть нарастила дистанцию между нами. Понятно… Ладно, пойдем длинной дорогой:
– Что читаешь?
И мы двинулись, повышая в споре голос и размахивая руками. Нет, я, конечно, понимаю, что девочки сентиментальны, но это же уму непостижимо – сравнивать глыбу Хемингуэя и коммерческого писателя Ремарка. Да этот Мария осознано использовал пафос и сентиментальность, разжевывал для читателя малейшие шероховатости и не видел разницы между фашизмом и коммунизмом. А ее переход от Ремарка к Экзюпери – это вообще верх нелогичности!
На верхней точке моста через Фонтанку Тома вскочила на высоченный поребрик:
– Подожди чуть-чуть… Полюбуюсь, очень красивый вид отсюда.
Выцелила взглядом в створе проспекта золотую иглу Адмиралтейства и неподвижно замерла, приподнявшись на цыпочки, лишь чуть-чуть двигались лепестки ноздрей, втягивая морозный ленинградский ветерок.
Я смотрел на тонкий профиль, и память своевольно подбрасывала чуть более взрослые образы. Реальность оплывала мягким воском под устремленным в будущее взглядом. Я грезил, и мимо неторопливой каруселью проплывали видения: музыка Доги и счастливые глаза напротив в кружении выпускного вальса; бокалы с шампанским на гранитном парапете, и стая разноцветных шаров рвется в светлую июньскую ночь; сочная зелень полей прижимается к ныряющей между холмами цепочке пирамидальных тополей, в просвете между деревьями машет мне рукой чуть дрожащая в воздухе тонкая девичья фигурка. Пряно-горьковатый аромат кружит голову, где-то сбоку чуть хрипловатый женский голос выводит: «Dance me to the end of love», и я слегка киваю в такт мелодии.
– Ну что ты так на меня смотришь? – выдернул меня из нирваны нервный вопрос. – И не вздумай опять свои глупости говорить!
– Но думать-то глупости ты мне не можешь запретить, верно? – слегка заломив бровь, взглянул я в зелень глаз напротив.
Отвернулась, нахмурившись, но по легкому шевелению ушек я догадался, что уголки ее рта поехали вверх. Протянул руку и помог спуститься на обледеневший тротуар. В многозначительном молчании дошли до ее парадного.
– Где твое окно? – спросил, запрокинув голову к фасаду.
– Вон видишь на третьем этаже балкончик? Это мой. Серенады выть будешь? – деловито уточнила Тома.
– Угу, и будут у тебя теперь под окнами литься горестные звуки баркаролы заказной…