Михаил Королюк – Спасти СССР. Адаптация (страница 53)
И все, скоро в школу!
Ей-ей, спасать мир – не столько тяжелая, сколько муторная и монотонная работа. Устал я к концу каникул, просто устал. Да еще Тому отправили к тете в Москву… Недосказанность, оставшаяся после новогодней дискотеки, когда Тома сама, прильнув ко мне в танце, так и повисла в воздухе, то радовала меня, то мучила сомнениями.
Через абзац ручка опять начала мазать. Я очистил перо и с удивлением присмотрелся к его хитро сточившемуся кончику. Это ж надо было всего за три месяца так стереть иридиевый шарик о гладкий лист бумаги?
И ведь это еще только начало. Сколько, к примеру, тетрадей уйдет на анализ уязвимостей реакторов чернобыльского типа?
Очевидно, надо менять алгоритм связи с Андроповым – такой объем данных через почтовый ящик уже не протолкнуть. Заодно можно порадовать – дать ему наконец возможность задавать мне вопросы. Полагаю, что первую свою задачу я выполнил – председатель КГБ уже должен воспринимать меня серьезно. Наблюдатели на Ленинском проспекте и почти открытый вопрос по спутнику в сегодняшней «Красной звезде» тому подтверждением.
Я с ехидцей улыбнулся, глядя на разворот брошенной на угол стола газеты. «Куда упадет бук?» – бесхитростно вопрошало заглавие статьи, приметно размещенной поверху полосы. И подписи корреспондентов: Д. А. Гремлин, Ю. В. Андропенко.
Да, товарищ председатель, согласен – пора, пора работать по-новому.
В суете школьного коридора мелькнула знакомая фигурка, и я возрадовался. Чуть качнул головой в сторону обычно безлюдного тупичка у кабинета географии, и идущая мне навстречу Мелкая понятливо свернула туда. Хорошо, что не заболела. А ведь могла – когда мы вчера повстречались, она уже посинела от холода.
Сутки назад, в последний день каникул, я наконец подвел черту. Аккуратно вернул на прежнее место фотоаппарат и струбцину, насухо вытертый бачок. Потоптался, с недоверием разглядывая свисающие с карниза пленки: «Неужели и правда отмучился?!» Припрятал в тайник на соседнем чердаке исписанные тетради и пошел куда глаза глядят, старательно выдыхая из себя прилипчивую кислинку фиксажа.
На углу напротив Техноложки наши пути и сошлись. Я заподозрил неладное сразу, как только увидел подрагивающие фиолетовые губы и смотрящие в никуда темные глаза. Пришлось даже махнуть рукой перед ее лицом, иначе бы так и пробрела мимо.
Затем я отогревал ее в полуподвальном «Вьюнке». Мы стояли у задвинутой в самый угол круглой стойки спиной к залу и, склонив головы друг к другу, доверительно шептались. С кухни отчетливо несло тушеной бараниной и луком, позади нас студенты Военмеха заправлялись разливным портвейном и громко смеялись. Глаза пощипывало – то ли от папиросного дыма, то ли от горькой исповеди. Я пытался запихнуть в Мелкую сочащийся крепким бульоном чебурек и найти хоть какие-нибудь слова утешения.
Но что скажешь девушке, у которой догорает, скрученная злой болезнью, мать? А я даже не мог довести ее до дома – у меня пленки сушатся на видном месте и вот-вот вернутся родители… Пришлось неловко извиняться и убегать. Потому-то сердце у меня сегодня было не на месте.
Все это вихрем пронеслось в голове, пока я шел к обосновавшейся у подоконника Мелкой.
– Привет! – Я извлек из кармана специально припасенный батончик гематогена. – Это тебе.
Мои мелкие вкусные подношения девочки принимали очень по-разному, и я с интересом ожидал, как это будет происходить у Мелкой, – та давняя пластинка жевательной резинки на первомайской демонстрации не в счет.
Тома, к примеру, поутру трепетно ждала свою ежедневную полоску самодельного мюсли, брала ее уверенно и сразу с интересом пробовала – я время от времени экспериментировал с составом, добавляя туда то орехов, то мака, то натертой цедры. Изредка я умышленно затягивал выдачу лакомства, имитируя забывчивость, и тогда Томка превращалась в беспокойного галчонка: просить не просила, но вилась вокруг и недоуменно заглядывала в глаза, чем меня безмерно веселила. Но вот впихнуть в нее что-то сверх этого не представлялось возможным – косилась с каким-то неясным выражением на лице и подчеркнуто вежливо отказывалась.
У Яськи каждый раз, когда я протягивал что-то, возникала небольшая тактическая пауза, и она на миг замирала. Потом брала и благодарила, в последнее время – просто кивком и легкой улыбкой.
Пару раз предлагал Кузе. Та не брала, а принимала – величаво и сдержанно, словно с давнего данника, но глаза при этом запахивались стрелками-ресницами, и прочесть в них что-либо было невозможно.
Мелкая взяла не задумываясь.
Я хмыкнул про себя и на всякий случай уточнил:
– Не заболела после вчерашнего?
– Нет, – блеснула она слабой улыбкой и покачала головой. Содрала обертку и разломала батончик пополам. – На, держи, – протянула мне.
Я на миг остолбенел. Слова отказа, к счастью, застряли в горле. Молча протянул руку, принимая. Сбоку раздался узнаваемый растянутый щелчок.
– Sorry, it was so cute[7], – с чувством сказала огненно-рыжая женщина и перетянула рычажком пленку.
Нет, такую бы я, пожалуй, не забыл. Добрая фея генетика щедро закидала ее лицо мелкими неяркими конопушками – больше всего досталось носу, где они действовали в уверенном большинстве, но и лоб, и скулы, и подбородок – никто не ушел обиженным. Веснушки поглядывали с ушей, сбегали по шее… Дальше все было прикрыто строгой белой блузкой, но почему-то под тканью мне явственно представились голые, обсыпанные пятнышками плечи.
Нет, точно не забыл бы. А значит, что-то изменилось и здесь.
Мысленно пожал плечами: «Ну уж жизнь ленинградского КГБ точно пошла не так – нескучную жизнь я им обеспечил надолго».
История начинает течь иначе, пока в мелочах: вот и практикантов из США, о которых нас предупреждали утром на классном собрании, забросило в другую школу. В прошлый раз их у нас не было – теперь я уверен.
– You are welcome[8], – улыбнулся я и еще раз с любопытством осмотрел американку.
Рыжие брови, рыжие ресницы… Даже потертая фенечка, выглядывающая из-под наглаженной манжеты, и та оранжево-желтых цветов. В буквальном смысле слова колоритная женщина.
– Хотите попробовать? – протянул ей гематогенку и пояснил: – It’s a soviet specialty for children[9].
Колебалась она недолго.
– Спасибо. – Неуверенно покрутила в руках отломанные дольки, недоверчиво к ним принюхалась.
Из-за угла стремительно вылетела хрупкая миниатюрная брюнетка средних лет, которую нам сегодня представили как нового завуча по внеклассной работе. Да-да, знаем мы таких «завучей» с цепким, все запоминающим взглядом, заботливо пасущих приехавших в СССР иностранцев… К счастью, конкретно этот «пастух» – не про мою душу.
Оценив диспозицию, женщина одобрительно улыбнулась.
– А я вас потеряла… – пояснила американке, пристроившись у ее плеча.
– Это же не шоколад? – Акцент у приезжей был не столько в произношении слов, сколько в интонациях.
Хотел было пошутить, что это молоко коров напополам с их же кровью, но сдержался: она мне ничего плохого не сделала. Да и Мелкая свою половину уже почти прикончила…
– Сгущенное молоко, мед, витамин С и содержащие железо белки, – перечислил я и слегка подмигнул левым глазом. – Партия заботится о наших растущих детских организмах.
– А хорошо, – оценила та, жуя. – Правда.
– Конечно, хорошо, – горячо поддержал я. – Вот если бы не заботилась, было бы плохо.
Брюнетка взглянула на меня с легким осуждением, американка усмехнулась.
– Мэри, – протянула руку.
– Андрей Соколов, – слегка пожал я прохладную твердую ладошку.
– Девятый класс, – с укоризной в голосе проинформировала «завуч» и уволокла женщину-костер за собой.
Я повернулся к Мелкой.
– У вас сегодня шесть уроков, – сказала она, и это был не вопрос.
– Ага, – подтвердил я. – А потом еще часа на полтора в актовом зале. Горком комсомола объявил конкурс агитбригад – мы участвуем. Вы и десятые будете готовиться к экзаменам, а мы – петь и танцевать.
Мелкая понимающе покивала, и я, пару мгновений поколебавшись, негромко предложил:
– Давай я ключ дам – иди ко мне домой. Пересидеть…
– Нет, – ответила она без малейшей паузы. – Я буду с мамой.
– Что-нибудь… – Я наклонился ближе. – Что-нибудь надо? Я могу достать, помочь…
Мелкая промолчала, но глаза ее стали совсем тоскливыми. Коридор затихал перед звонком, и хотелось шагнуть вперед, чтобы ободряюще приобнять ее за худые плечи, но тут кто-то толкнул меня в спину.
Резко обернулся – это был Паштет, жизнерадостный до отвращения.
– Дюх, ты что тут застрял? Пойдем! Там сценарий принесли, сейчас роли распределять будут!
«Спокойно, – сказал я себе. – Спокойно. Это – Паштет. Он – хороший».
На плечо опустилась ладонь. Я почувствовал ее тепло даже сквозь форму.
– Все в порядке. – Позади раздался голос Мелкой, и мое раздражение начало было улетучиваться. – Иди… Пой и танцуй.
Я стиснул зубы и окаменел.
Ладошка сначала пугливо дернулась, а потом как-то обреченно поползла с моего плеча.
– Андрей… – начала Мелкая робко, но я взмахнул рукой, и наступила тишина.
Паштет смотрел на нас округлившимися глазами.
– Паш… – сказал я проникновенно. – Иди. Я доверяю тебе получить на меня эту чертову роль.