Михаил Колягин – Разные судьбы (страница 18)

Карие глаза Избякова сузились, на скулах запрыгали желваки.

— Кто еще играет отбой? — спросил он, повысив голос. — Отвечайте прямо!

Между прочим, если бы такой разговор состоялся дня два назад, то Избяков мог бы поддержать Тихона. Прав Торубаров, что в бригаде есть тяжелые люди, вроде Коршунова или, скажем, Савельева. Но вчера его позвал к себе Данилюк, и состоялась задушевная беседа. Все выложил ему бригадир, все свои сомнения высказал. Савельева из компании Зорина не вытянешь, не учится. Коршунов тоже учиться не хочет.

— Пусть убирают из бригады, — заявил Избяков, — иначе дело не пойдет.

Данилюк покачал головой и спросил в упор:

— А их куда? Давай-ка пораскинем мозгами. Куда: мы их денем? На луну проводим? Или будем плодить душевных уродов? Нет. Так, друг, дело не пойдет. За человека бороться надо.

Сейчас, поглядывая на слесарей из-под своих нахмуренных бровей, Избяков думал: вот они все перед ним, как на ладони. Каждого знал хорошо, у каждого свои странности, свои наклонности. Разве с этим не будешь, считаться?

Взять хотя бы Торубарова. Дисциплинированный, ничего не скажешь. Решили в бригаде: освоить специальность обмотчика. Осваивает. Решили учиться. Тихон поступил в девятый класс. Если коллектив решит — все сделает, что в его силах. Но есть замашка такая — с плеча рубить. Он, как железо в кузне: накалишь — шипит, а опустишь в воду — станет нормальным и твердым. Подходец к нему надо иметь, да еще какой. У Коршунова семья большая, да еще участок для дома получил — строиться начал. Какая учеба?

Но Савельев, пожалуй, повреднее.

— Так ты, Тихон, предлагаешь избавиться от нерадивых? — задумчиво спросил Избяков.

— А сколько можно с ними канителиться? Не хотят уважать коллектив — пусть убираются с нашей дороги, по-старому живут.

— Эх, ты, торопыга. Хочешь — раз, раз и готово. За человека бороться надо, — и уже не замечая того, что он повторяет парторга, Избяков говорил все более убежденно: — Спросите садоводов. Они никогда сразу не выбрасывают засыхающее дерево из сада, удобряют его, усиленно рыхлят вокруг него, поливают. Смотришь и спасли дерево. Опять зазеленело. Давайте и мы попробуем на Савельева подействовать.

— Прутьев бы ему всыпать, — буркнул Торубаров.

В это время зашел Савельев и разговор прервался. Савельев был в новенькой шинели с начищенными до сияния пуговицами. Он прошел вперед, сел в первом ряду.

— Постой на ногах! — строго потребовал Избяков. — О тебе разговор.

Савельева ничуть не удивил окрик бригадира. Он встал и, зная, как поступают в тех случаях, когда виноват, повернулся лицом к товарищам и обезоруживающе улыбнулся, как бы предложил: «Давайте, ребята, продирайте меня с наждачком, как положено». Но прошла минута, ребята молчали. За дверью слышались удары кувалды и потрескивание электросварки. Скрипнул стул под Торубаровым.

Тишина затянулась, раздражая Евгения.

«Что молчат? — думал он. — К пяти часам мне надо быть на занятии литобъединения, а они тянут, еще и опоздать можно».

— Давайте, ребята, чего молчите? Я тороплюсь, — Евгений для выразительности черкнул ребром ладони по горлу. — Во как!

— Ты сам себя задерживаешь, — спокойно сказал Избяков. — Мы ждем, когда ты начнешь.

— Я? — искренне удивился Савельев. — А что мне говорить?

— Тебе виднее.

— Да что там рассуждать! — крикнул Торубаров. — Ставьте на голосование, быть Савельеву в бригаде или нет. — И не обращая внимания на знаки, которые подавал ему Избяков, продолжал: — Довольно! Видите ли, ему некогда, он нам снисхождение делает, что присутствует здесь. Подумаешь, талант выискался!

«Что они сегодня взъелись? — забеспокоился Савельев. — Ну, бывают у меня промашки, не без этого. А Торубаров святой, что ли? А тоже больше всех кричит — «довольно!» А что если исключат из бригады?» — думал он, встречаясь с холодными, отчужденными взглядами товарищей. Тогда ему в литобъединении лучше не показываться. Сегодня он хотел рассказ прочитать. Вот неудача. Из жизни бригады коммунистического труда. Сам редактор молодежной газеты поручил ему как члену бригады. Узнает, что исключили, скажет достукался.

Савельев попытался улыбнуться, но улыбка получилась жалкой, растерянной.

— Если надо, товарищи, я задержусь, — проговорил он, пытаясь взять себя в руки. — Можно даже совсем не ходить.

— Это мне уже нравится, — похвалил Хламов. — Может, вообще Женька неплохой парень, хлопцы, а?

— И ты веришь ему? — снова выкрикнул Торубаров. — Артист. У Зорина научился, у закадычного.

С места закричали:

— С Зориным дружбу долой.

— Учиться на обмотчика.

— С Люсей Беловой у тебя как?

Раз требуют, значит не исключат, — немного отлегло от сердца. И взгляды потеплели. Перед такими кривить душой нельзя. Иначе навечно от себя оттолкнешь.

— Ребята, друзья, честное слово, — голос у Савельева дрогнул. — Честное слово, не подведу вас больше. И Зорина к черту. Я же всегда с вами, только прошу, очень прошу об одном. О Люсе не надо. Сам разберусь.

— Обожди, — остановил его Избяков — сам ты слишком долго разбираешься. Так не пойдет.

Савельев вздрогнул и сел: туговато приходится. Видно, всерьез за него взялись.

— О Савельеве на сегодня хватит. Посмотрим, как будет себя вести, — предложил наконец Избяков и, не встретив возражения, объявил: — Перейдем ко второму вопросу. Давай, Торубаров, докладывай. А ты, — он обратился к Савельеву, — можешь идти на занятия.

Савельев на цыпочках вышел из красного уголка и уже не слышал, о чем докладывал Торубаров.

Тягучие, хмурые мысли потянулись в голове Савельева, как тянутся облака по тусклому небу. Нескладно как-то у него все получается. Почему? Первый раз подумал о том, что людям приходится терпеть много неприятного от того, что иные делают такое, что вредит другим, заботясь только о себе самом. Не будь его и Коршунова, бригаде давно бы уже присвоили звание коммунистической. Хорошо Избякову с Хламовым, им нечего раскаиваться в своих поступках. Вот еще Колька Колосов такой же. Легко им, наверно, живется. Скоро все в бригаде пятый разряд обмотчика получат, в электровозное депо перейдут. А он не заметил, как остался на междупутье. Он был похож сейчас на пассажира, опоздавшего на поезд. С багажом в руках носится по перрону, все еще не желая верить, что последний вагон скрылся за поворотом. «Надо по-серьезному разобраться в самом себе».

Навстречу по тротуару шел Колосов. Уже дней пять его койка в общежитии пустовала. Савельев как-то поинтересовался о нем у Зорина, тот зло ухмыльнулся:

— У будущего тестя доверие зарабатывает.

Сейчас Колосов был в рабочей одежде, сбоку висела «сержантская» сумка, в которой он носил на работу еду. Евгений остановил Николая и с невинным видом спросил:

— Ты где по неделям пропадаешь? Скажу коменданту — другого вселят, койка-то пустует. Каково мне одному с моряком?

— Где мне пропадать — на паровозе, — ответил Колосов, не чувствуя подвоха. — Сами восстановительный ремонт делаем. Сергей Александрович хочет за семь суток закончить.

Савельев недоверчиво покосился на товарища:

— Да ну? А сейчас откуда шагаешь?

Николай пожал плечами, пытаясь уклониться от ответа, побоялся, что Савельев не так его поймет. Тряхнул сумкой, там загремело.

— Камни, что ли?

— На абразивный завод ходил.

Савельев догадался, для чего эти камни, покачал головой:

— Мало вам одной аварии! Никак не угомонитесь со своим машинистом. Опять тебя за абразивом послал?

— Нет, я сам. Он мне отдохнуть велел, а я туда. Серые глаза Колосова возбужденно заблестели, и он доверчиво наклонился к Савельеву:

— Знаешь, Женька, по-моему затея с колодками стоящая. Вот увидишь, все равно заплавим абразивы в чугун. Это ж целая революция на транспорте будет! Обточка на ходу.

Оглядевшись по сторонам, раскрыл сумку, словно в ней лежали не запыленные камни, а золотые самородки, тихо произнес:

— Я вот опять несколько тугоплавких марок подобрал для пробы. Из тех, какими победитовые резцы затачивают. В паровозной топке их испытаю. Как подберу такой, который не расплавится, так Сергея Александровича порадую. Сейчас ему не до этого, ночует около паровоза.

— Долго еще на ремонте простоите? — справился Евгений.

— Суток на трое хватит. Сорокин слесарей не дает. Говорит, сами натворили, сами и расхлебывайте, а Сергей Александрович знаешь какой — не пойдет на поклон к начальнику.

— А Валерий бывает?

Колосов нахмурился:

— Этот лишнего не переработает. У него рабочий день в законе — семичасовой. А сегодня суббота, после обеда ушел.

Савельев взглянул на часы: до начала занятий литобъединения оставалось десять минут. Надо торопиться. Его рассказ одобрят на обсуждении, тема актуальная, а через неделю будет читать в газете свое первое произведение. Сколько мечтал об этом! Редактор говорил, что сейчас нет материала о бригадах коммунистического труда. Этого момента терять нельзя.

— Так ты говоришь, Зорин сегодня ушел с обеда? — с расстановкой, как бы взвешивая каждое слово, спросил Савельев.

— Чего ты о нем заладил? — поморщился Колосов. — Ушел и ушел. Что от него путного дождешься?

— Ну, тогда вот что, — вдруг решительно сказал Савельев. — Веди меня к своему паровозу. У меня шестой разряд. Что-нибудь полезное сделаю. Только минутку обожди, сбегаю переоденусь.

В душевой открыл ящик, где хранилась спецовка, быстро оделся. Чистую одежду оставил в душевой, и сразу на душе стало легко. О занятии литобъединения не тужил. Успеется. Теперь ему стало казаться, что его рассказ вовсе не так уж хорош. В нем все чересчур гладко. Все члены бригады сознательные, сразу же стали перевыполнять производственное задание и поступили учиться в вечерний университет. И конфликт взят обычный — о борьбе с косностью и бюрократизмом. Теперь он напишет о том, как коллективом перевоспитывался несознательный член бригады. Не беда, что в герое рассказа узнают самого автора.