Михаил Кокорин – Перунова роса. Реконструкция истории России (страница 13)

– Противу рода и Киева замыслил? – угрожающе зашипел Калина. – Перед Перуном предстанешь. Будешь просить заступиться – не заступлюсь!

Последние слова будто возымели действие, да и жена вмешалась, предупредив мужа:

– С тобой против рода и Киева не пойду, сама отчего рода, не хазарского.

Сотский отступился. Не стал дальше измываться над отцом, оставил за ним старейшинство, каганом себя впредь не называл, однако речной перевоз прибрал себе, чтобы самому кормиться вместе с охраной.

Неслыханные ранее слова будто ветром разнесло по селу, одно из них позднее вернулось в качестве очередной клички – «каган», часто с различными оскорбительными эпитетами, на которые Русь легко, охотно и обидно откликалась, в чем-то сохранив эту черту своего характера до наших дней, порой очень нецензурными, когда кто-то ущемит ее волю.

Семейный конфликт не перерос в войну. Кутину и избу пришлось делить на всех. Заботы о быте сгладили религиозное противостояние. Калина пытался вернуть сына в родовую веру, опасаясь, что слух о самозванце дойдет до Киева и его семью ждут неприятности. От того периодически предостерегал, напоминая:

– Аще Киев тебя призовет к суду. По Прави мечами иссекут. Перуна побойся.

«Каган» упрямо твердил:

– Нет никакого Перуна. Я – козаре.

– Какой же ты козаре? – в ответ возмущался отец. – Ты славянского роду.

– Был славянского – ныне другого, избранного истинным богом. Почитай меня как козаре. Пока дань не требую – держу перевоз. Могу слово поменять, еси мой истинный бог мне рече во сне, чтобы дань с твоего рода брал. Ему с высокой горы, на которую восхожу по субботам, виднее, как поступить.

– По каким аще субботам? – не понял отец.

– По святым! – огрызнулся Сотский, толком не зная смысл этого слова, однако объяснил: – В святом писании сказано.

Он регулярно восходил на соседний яр, напоминающий ему библейскую гору, из-за которой по утрам выходил Ярила.

Калина не сдержался:

– Коли отрекся от рода, по родной земле как по чужой ходишь, отрекаюсь от тебя: не сын более.

От досады махнул рукой, будто проводя межу с сыном.

Какое-то время общались по особым случаям. Лишь со снохой старейшина сохранял добрые отношения. Звали ее Ольгой. Выкрали за красоту, дорого продали хазарскому кагану, тот в свою очередь отправил для наслаждений ромейскому вельможе, представлявшего его интересы при царском дворе.

Девиц прекраснее красотой, чем славянки, невольничьи рынки не знали. Ромеи от беспорядочного кровосмешения с завоеванными племенами имели невыразительный прокопченный вид. Родовитая полонянка была дорогим штучным подарком для любого знатного ромея, скорее всего армянина, поскольку у власти в империи находилась армянская династия. В отличие от мужа почитала отчую веру, на «гору Синай» не поднималась, была рядом со свекром, когда служил селянам святителем.

Не обходила отчую веру и охрана кагана.

Между тем Сотский приступил к строительству Козара, начав его с фундамента из песчаника для деревянного терема с постоялым двором и высокой оградой. До этого иногда делился доходами от перевоза с селянами, с началом строительства и того не стало: прекратил закупки лошадей, сошного и иного пашенного инвентаря, обустройство селища и земледелия.

Вслед за теремом наметил строительство изб для охраны, ближе к причалу торговых рядов. Ладил старые ладьи и свои пытался мастерить, пробуя себя в создании ладейного флота под перевозки людей, лошадей, скота, повозок. Стерег его от ворогов, прятал в скрытых местах старицы.

Когда разговоры о Козар-граде дошли до Калины, тот не удержался, предостерег сына:

– Сначала построй свой Козар-град. Не занимайся нахвальшиной. Покажи свою пользу. Аще не построил, выставляешь себя отцу, роду, селу и земле, давших тебе жизнь. Нас потеряешь, других не обретешь.

Сын к предостережению не прислушался, встречным и поперечным рассказывал о строительстве Козар-града, нанимал селян на домашние и подсобные работы за низкую плату, свои услуги по охране села оценивал высоко, вынуждая накапливать долги и принуждая к отработке и передаче части урожая.

Из-за его поведения отношение селян к Сотскому не соотнести с одним лишь недовольством. В Киеве, а тем более в селениях, под богатством понимали не то, что ромеи, хазары и тот же Сотский. Богатство не было межой для узаконения неравенства людей – оно воспринималось как общее благополучие во всех его преломлениях и проявлениях.

Будто мор свалился на селище. Оно хирело из-за долговых отработок на Сотского и отсутствия мужского подроста. Однако Козар-град обретал терем для «кагана» и избы для его охраны.

Между тем в семье Сотского родилась дочь. Роды оказались трудными; роженица тяжело их перенесла, заболела и уже более не поднялась. Увидев младенца женского роду, отец Сотского воскликнул:

– Прекраса!

Появление внучки и смерть ее матери сблизили Калину с сыном – теперь уже как деда. Вместе обсуждали, каким именем наречь дочь и внучку. Сотский назвал хазарское имя, поскольку принял смерть жены как порицание своего бога за прежнюю веру и решил назвать одним из услышанных им в Хазарии женских имен. Так и сообщил отцу:

– Назову ее Сарой! Царицей!

Отец возразил:

– Жить ей с именем мати.

– Ольга?

– Мати такой памяти заслужила. Для нас и так прекраса, звать будем по мати – пусть живет на белом свете как прекраса Ольга.

Сотский знал, что отец любил сноху за то, что не приняла хазарскую веру и вместе с ним чтила отчую веру. На этот раз прислушался, хотя и упрекнул:

– Думал бы, тятя, не о роде, ан обо мне и внучке. Дочери одной веры с отцом быти, чтобы переступить божьи порог и войти вместе с ней в избранных богом.

– Внучка будет наследницей мати и ее имени, – настаивал Калина.

На том и сошлись.

Однажды пришел купеческий караван из Итиля. Старший караванщик, по рождению его звали Мойшей, направился к дому, в который заселился Сотский. У него было еще одно имя, даже не имя, а кличка. Прицепилась, как и к Сотскому, заместив прежнее имя. В те времена был зуд на клички – искали у себя и окружающих особые приметы, обращая их в имена.

Прежде Мойша командовал отрядом наемников, промышлял захватом невольников, собирал полоны для продажи в рабство арабам и ромеям, пока каган Иосиф, дальний родственник, не перевел караванщиком к хазарским купцам для сбора сведений о других землях и народах, представлявших для него интерес. Чтобы не распространяться о прежнем своем ремесле, Мойша представился купцам каравана участником похода полководца Песаха против русов, чуть ли не повлиявшего на исход войны с Русью, закрывшего Песаха во время сечи своим щитом.

Купцы, народ ушлый, пронырливый и знатный, с каганом и его окружением общались чаще, чем Мойша со своим руководителем из службы лазутчиков. От них и протекло, что Мойша во время похода Песаха занимался промыслом за живым товаром, не мог быть участником сечи с русами и спасителем полководца.

Сами мастера вранья, Мойше такого обращения не простили, промеж себя обозвали Сечкиным.

Когда слух о том дошел до самого Мойши, лазутчик принял мудрое решение: объявил купцам, что не против нового имени, но просит его не коверкать, называть не Сечкиным, а Сечиным.

С тех пор и пошло. Про Сечкина забыли, хотя Сечкин звучало проще, мягче и доверительней.

Коли Мойша определился, что будет Сечиным, этим именем вместе с купцами будем его величать, чтобы не оскорблять его последующими поступками имя библейского Моисея, данное Сечину при рождении, за исключением случаев обращения к нему самого кагана, для которого оставался Мойшей.

Приняв Сотского за старейшину, караванщик удивился его молодости. Обычно старейшинами на Руси почитались умудренные жизненным опытом члены рода. Хотя впечатлил его своей статью и крепостью, чем обычно отличались русские дружинники. Даже предположил, что имеет дело с новой киевской администрацией: князь отказался от сложившейся системы родовой власти, перешел к назначению старейшинами людей из числа дружинников.

Сечин до пояса поклонился Сотскому, свидетельствуя тем самым о добрых намерениях. Сотский, однако, ответил ему кивком головы, чем утвердил караванщика в его предположении, поскольку киевские дружинники не приучены отдавать достойные поклоны.

– Иду с товарами в германские земли. Сохранился ли перевоз? – поинтересовался у Сотского.

– Перевоз сохранился. Звать тебя как?

– Зови Сечиным.

– Нужен ли тебе постой?

– Караван нуждается в отдыхе. У тебя остановлюсь.

– Найду куда разместить. У нас тихо, спокойно, соловьи поют. Лепшего места не найдешь.

– На той стороне худые люди промышляют. Пойдем с раннего утра.

– Ты козаре?

– Козаре, – в тон ему подтвердил караванщик, не пытаясь поправлять хозяина постоялого двора.

– Почитай мне из святых писаний. Я тоже козаре, принял веру в самом Козар-граде.

Караванщик не переставал удивляться:

– Ты же из славян?

– Рожден от них, принял веру твою. Запомни: козаре, как и ты, – сказал, как обрезал, а для наглядности спустил портки и предъявил наглядные свидетельства.

В их доказательной силе Сечин убедился, хотя сомнения остались, произнес со значением:

– На обратном пути почитаю, пока помоги с загрузкой ладей.

– У нас плата вперед, – предупредил Сотский, – и твердая. За меньшее не перевезем.

– Раньше брали после переправы, кто сколько даст; бывало – нас и без оплаты перевозили.