Михаил Кильдяшов – Флоренский. Нельзя жить без Бога! (страница 72)
Сильным ударом для отца Павла стало известие об очередном обыске в посадском доме: вывезли всю семейную библиотеку — четыре тысячи книг, не оставив даже детских книжек. Опечатали кабинет: официальную пломбу семья смогла сорвать лишь в 1940 году, всё это время не имея возможности даже прикоснуться к вещам дорогого человека. С неизбывной горечью Флоренский писал в разные инстанции, что его библиотека — это не просто собрание книг, но многолетняя подготовка материала для будущих исследований, без неё у него может пропасть всякий интерес к научной деятельности и он не сможет сделать ничего полезного для своей страны.
От тоски в лагере спасали лишь работа, в которую отец Павел уходил с головой, отрешаясь от всего окружающего, и созерцание неба: «Очень яркие звёзды, вечно светящая луна, около которой нередко гало. Замечательно яркие зори чудных красок. Самое красивое здесь — это сумеречный сегмент, подымающийся высоко, насыщенного сизого цвета и окаймленного яркой пурпурной дугой». Он просил жену и детей почаще смотреть в ночное небо, отыскивать там заветные созвездия, и помнить, что он в эти минуты видит то же самое. Так, через звёздное небо семья, разделённая тысячами километров, соединялась вновь.
Начальник Опытной мерзлотной станции Николай Иванович Быков, узнав, что неподалёку от него находится в заключении сотрудник ВЭИ, физик, математик, инженер, материаловед Флоренский, приложил все усилия, чтобы перевести его на работу к себе. Именно здесь, где человеческий ум пытался разгадать тайну мерзлоты, отец Павел нашёл самое достойное применение своим знаниям.
Всё, что в ту пору происходило на Дальнем Востоке, сводилось к «одолению мерзлоты». Предстояло понять саму её природу. Что есть этот лёд, укрывшийся на несколько метров в глубине земли, — недавнее или реликтовое образование? Что позволило ему распространиться на столь большое пространство — 30 процентов территории Советского Союза? Что сокрыто под этой вечной мерзлотой и как она будет реагировать на дальнейшее вторжение человека? Почему она выталкивает «творения рук человеческих» — фундаменты домов, опоры мостов?
Постижение вечной мерзлоты, поиск возможности строительства на ней и ведения хозяйства в этих условиях для Флоренского были задачей, сопоставимой по своему масштабу с планом ГОЭЛРО. Здесь отец Павел будто увидел живое воплощение многих пунктов своего «Предполагаемого государственного устройства в будущем» — и в экономике, и в политике.
Сковородинская мерзлотная станция в двадцать пять сотрудников с интеллектуальным локомотивом Флоренского фактически положила начало особой научной отрасли — мерзлотоведению. Ради новых знаний предстояло изучить на первый взгляд очевидное: процесс замерзания воды и очень разнородные по строению и поведению виды льда. Флоренский отслеживает образование наледей и бугров, со всем своим художественным дарованием делает зарисовки. Лёд становится для него словно живой материей — коварной, непредсказуемой. Лёд — ускользающая добыча. Флоренский — «охотник за льдами». Так он называет сам себя.
Выясняется, что под вечной мерзлотой сокрыты не только полезные ископаемые, но и жизнь. Каптерев, последовавший за Флоренским на мерзлотную станцию, обнаружил подо льдом организмы, которые после оттаивания ожили. Оказалось, что в замороженном состоянии, в состоянии анабиоза, жизнь может сохраняться до трёх тысяч лет. «Ожила личинка, теперь Каптерев мечтает оживить мамонта», — подтрунивал над другом отец Павел, но тоже включился в исследование проснувшейся жизни. Вскоре была опубликована их небольшая статья, которую прочли за рубежом и загорелись идеей замораживания человека, чтобы так же, как личинку, его можно было пробудить через столетия. Эти фантастические затеи тем не менее способствовали появлению криогенной хирургии. И у истоков стояли двое советских заключённых.
Уже после гибели Флоренского Быков и Каптерев подготовили к печати фундаментальную для мерзлотоведения монографию «Вечная мерзлота и строительство на ней», изданную в 1940 году. Имени Флоренского тогда на обложку поставить было нельзя, невозможно было упомянуть его даже в тексте, но и тот и другой всегда признавали первостепенную роль отца Павла в изысканиях Сковородинской мерзлотной станции. Многое из того, о чём говорится в первых трёх главах работы, Флоренский кратко изложил в письмах сыновьям.
Во многом благодаря ему мы получили целую цивилизацию, целую страну городов, возведённых на вечной мерзлоте. Именно Флоренский укротил её, предложив метод строительства на сваях, которые исторгнуть из себя у мерзлоты не хватало сил. В итоге, смирившись, она приняла человеческую поступь, приняла иное течение времени.
Но для такого смирения мерзлоты недостаточно естественнонаучных знаний. Требовался философский взгляд, творческое постижение, нужна была поэзия, нужен был взгляд символиста. Мерзлоту предстояло осознать как символ, достойный внесения в «Symbolarium».
В одной из мерзлотных экспедиций Флоренский соприкоснулся с жизнью местного племени орочонов. Вник в их язык, быт, верования, запланировал составить словарь и грамматику орочонского языка, записать фольклор племени. Это знакомство вдохновило отца Павла на создание поэмы «Оро».
Спустя много лет после своих символистских опытов он вновь берётся за поэтическое перо, чтобы поведать историю орочонского мальчика по имени Оро — долгожданного единственного сына престарелых родителей, которому шаман напророчил стать воскресителем когда-то могучего племени.
Однажды Оро встречает в лесу обессилевшего человека и приводит его в свой дом. Незнакомец оказывается советским учёным, инженером, у него грузинские корни. Он пришёл не расхищать тайгу, он не охотник за золотом, как многие пришельцы. Он охотник за льдами. Он рассказывает Оро об опытной станции, где изучают мерзлоту. Мальчик загорается познанием, готов идти за таинственным гостем, но родители не пускают его, помня о предназначении сына. Однако видя его томление и неутолимую жажду знаний, отец в итоге сам отвозит его на станцию.
Поэма, которую Флоренский писал с 1934 по 1937 год и пересылал фрагментами в письмах семье, осталась незавершённой. Но эта незавершённость промыслительна, в ней незавершимость самой жизни, как в «Братьях Карамазовых» Достоевского, «Реквиеме» Моцарта, «Руси уходящей» Корина. Сохранился сюжет поэмы, до конца изложенный автором в прозе. По замыслу, в финале Оро должен был стать большим учёным, и именно этим возвеличить свой род, своё племя.
Ритмический строй поэмы, совпадающий с лермонтовским «Мцыри», сюжет, где юная жизнь столкнулась с иным бытием, отсылает к русскому романтизму. Его традиции Флоренский продолжает, являя два мира — природы и культуры, но они не противопоставлены друг другу, не уничтожают друг друга, а напротив, взаимодополняют. Здесь вновь стремление Флоренского к преодолению водоразделов. И единство, цельность мироздания — в символической многогранности мерзлоты.
Это «тройной символ — природы, народа и личности» — расшифровывает сам автор. Но чем внимательнее вчитываешься в «Оро», тем больше символов находишь. Они открываются, как звёзды в ясном дальневосточном небе. Поэму не уложить в размеренный филологический разговор. Каждый символ — повод для отдельного размышления.
Мерзлота — завеса тайны, но её надо не раздрать, а сохранить, сберечь, как таинства и обряды, в земном для постижения небесного. Подобно тому, как икона является зримым свидетельством о незримом, мерзлота оказывается тусклым стеклом, сквозь которое едва виднеется нечто ещё недоступное человеческому знанию и опыту.
Мерзлота — это небесный купол, сокрытый в земных недрах. Отец Павел словно вспомнил о последней главе «Мнимостей в геометрии» — Оро совершил дантовский путь, прошёл через вечную мерзлоту от земли к небу, преодолел пространство и время:
Мерзлота — покров, что сберегает золото от «скупых рыцарей», от конкистадоров цивилизации. Золото для орочонов — не богатство, могущество и власть, а пламень жизни, душа рода, память земли. И если не сберечь этот огонь, тьма неминуема:
Лишь способный увидеть в блеске золота солнечное сияние достоин коснуться манящего металла.
Мерзлота — хранительница жизни, возникшей ещё тогда, когда не было ни времени, ни смерти. И потревожить эту жизнь доступно только тому, кто не несёт миру гибель. Червь, пробудившийся под толщей мерзлоты, поведает благому уму её тайны,
Флоренский назовёт мерзлоту «эллинством» — мироощущением, в котором живёт «трагический оптимизм»: «Жизнь вовсе не сплошной праздник и развлечение, в жизни много уродливого, злого, печального и грязного. Но, зная всё это, надо иметь пред внутренним взором гармонию и стараться осуществить её». Последние годы жизни отца Павла стали таким «трагическим оптимизмом», жизнью под покровом мерзлоты, когда под лагерным бушлатом только особо прозорливый мог разглядеть рясу священника.