Михаил Кильдяшов – Флоренский. Нельзя жить без Бога! (страница 33)
Однако сохранились не только положительные, восторженные, но и негативные, буквально разгромные отзывы о книге. Но, объективно говоря, каждый из таких отзывов, как правило, продиктован прежними личными или идейными столкновениями с отцом Павлом. Уже упоминалось его противостояние с Тареевым, в результате которого тот углядел в «Столпе» приметы «спиритической философии». Уже шла речь об архимандрите Никаноре (Кудрявцеве), который заподозрил Флоренского в плагиате: именно он навесил на «Столп» ярлык «букета несовместимых ересей».
Борис Яковенко, писавший, что «вера Флоренского не настолько сильна, чтобы не бояться рассудка», в принципе не признавал самобытность русской философии и через отца Павла нападал на неё, ставя ей в пример немцев. Но Яковенко был одним из основателей ежегодника «Логос», к которому примкнули представители «нового религиозного сознания». Флоренский же, возглавляя «Богословский вестник», планировал развернуть полемику с «Логосом», ради чего призывал Владимира Эрна активно развенчивать оппонентов, что тот с успехом и делал.
Николай Бердяев, задетый в «Столпе» упоминанием о себе как представителе всё того же «нового религиозного сознания», стал буквально топтать Флоренского в своей рецензии «Стилизованное православие». Бил по Флоренскому, а метил в православную церковь: «В „Столпе и утверждении Истины“ нет ничего простого, непосредственного, ни одного слова, прямо исходящего из глубины души. Такие книги не могут действовать религиозно. Эта изысканная книга, столь умная, столь учёная, лишена всякого вдохновения. Свящ. Флоренский не может сказать ни одного слова громко, сильно, вдохновенно. Слишком чувствуются счёты с собой, бегство от себя, боязнь себя. Всё кажется, что свящ. Флоренский — оторвавшийся декадент и потому призывает к бытовой простоте и естественности, духовный аристократ — и потому призывает к церковному демократизму, что он полон греховных склонностей к гностицизму и оккультизму и потому так непримиримо истребляет всякий гностицизм и оккультизм. Можно подумать, что лишь только даст он себе маленькую волю, как сей час же породит неисчислимое количество ересей и обнаружится хаос. Искусственность и искусство чувствуются во всём. Такие люди не должны проповедовать».
«Никак уж не вулкан, огнём и смертью дышащий, а только сопка, изрыгающая подогретую грязь, неспособную высоко взлетать, но марающую своё собственное положение» — образно и метко выразился по поводу бердяевской статьи историк и философ Владимир Кожевников. Сам же Флоренский отреагировал на статью Бердяева тактично и с благодарностью, призвав её автора в личном письме к открытому философскому диалогу: «…я счёл своим долгом поблагодарить Вас, дорогой Николай Александрович, за внимание, которое Вы оказали мне в лице разбираемой книги… я бы сказал, что большинство Ваших упрёков формально-справедливы, но справедливы ли они реально, я не знаю, ибо надо учитывать не только то, чего нет, но и то, что можно было бы сделать в реальных исторических условиях… я задался для себя целью рассмотреть, нет ли среди явлений иных планов, явлений уже установившихся и так сказать явивших церковное творчество ранее, — нет ли среди них побегов молодых, еле намечающихся и либо теперь возрастающих, либо почему-нибудь недоросших в своё время». Но несмотря на этот братский призыв Флоренского искать творческие силы в многовековом духовном опыте, а не дерзновенно отвергать его, Бердяев продолжит обострять отношения.
Невозможно говорить и об объективности протоиерея Георгия Флоровского, который, эмигрировав, стал негативно относиться к большинству своих современников, оставшихся в метрополии. «Это очень яркая, но совсем не сильная книга, тоскливая и тоскующая. И не из православных глубин исходит Флоренский. В православном мире он остаётся пришельцем. По своему внутреннему смыслу это очень западническая книга. Книга западника, мечтательно и эстетически спасающегося на Востоке. Романтический трагизм западной культуры Флоренскому ближе и понятней, нежели проблематика православного предания… И очень характерно, что в своей работе он точно отступал назад, за христианство, в платонизм и древние религии или уходил вкось, в учения оккультизма и магию» — так писал он по поводу парижского переиздания «Столпа» в 1930 году.
Печально, что из таких суждений часто складывают сегодня представление и о Флоренском, и о его книге. Это в сознании многих отрывает иерея Павла от Православной церкви, выставляет его церковным модернистом, оккультистом, исповедником «православия периода упадка, а не расцвета», «хлыстовского бреда», тем, кто подверг русское богословие «эстетическому соблазну».
Гораздо ценнее будет обратиться к суждениям епископа Феодора (Поздеевского), профессоров С. С. Глаголева и Е. Н. Трубецкого. Они доказательно спорили с отдельными моментами и книги, и магистерской диссертации: указывали на то, что Флоренский чересчур увлекается символикой числа «три», смешивает «противоречие» и «противоположность», не обозначает критериев «подлинной церковности».
Но в целом оценка этих глубоких учёных, богословов, искренне верующих людей такова: «Как труд богословско-философский книга автора от начала до конца православна. Автор ниспровергает господство в жизни рассудка и его претензии на монополию истины, утверждает необходимость христианской веры, утверждает догматы, утверждает духовный подвиг, утверждает и защищает Церковь, открывает ложь ересей древних и новых по их существу, осуждает „новое религиозное сознание“ современной интеллигенции, хлыстовство, хилиазм, культ плоти» — так писал епископ Феодор.
Флоренский был убеждённо православным, подлинно русским человеком. Василий Розанов смело назвал «Столп» «столпом чего-то русского», подчеркнул, что с выходом его в свет «славянофильство приехало на какую-то многозначительную станцию».
Сам же Флоренский спустя время оценивал «Столп» как всякий автор оценивает своё первое крупное произведение. Хочется освободиться, отмежеваться от него, но оно — первый пристальный интерес к тебе — неотступно следует за тобой, отчасти затмевая всё последующее. Автор призывал рассматривать его книгу «биографически — как ступень, как момент духовного развития». «Столп» был издан в 1914 году, но писался он фактически пятью годами ранее, а осмысливался ещё раньше, в 1904-м: в период жизненного перелома Флоренского, поворота от Университета к Академии. Отец Павел не стал идейным заложником «Столпа», не стал в будущем лишь уточнять и расширять его в других работах. Было много написано иного, ещё более глубокого, в иных областях и иных жанрах. «Столп» — лишь один том в многотомном собрании сочинений Флоренского. Но всё же том, переливающийся лазурью и золотом Святой Софии.
С выходом этой книги часы русской религиозной философии пошли по-другому. Без неё «русский религиозный Ренессанс» был бы не таким масштабным и ярким. Ренессанс этого Ренессанса в годы «второго крещения Руси» начался именно со «Столпа», который стал новым импульсом для русской философии, на что эта книга способна и сегодня, когда современная философия оскудела, растворилась в политологии, психологии, социологии. Но самое главное, что, как и в своё время, в конце ХХ и в начале ХХI века «Столп» привёл в Православную церковь многих интеллигентов.
«Эта книга будет возгревать в людях веру, надежду, любовь», — сказал о «Столпе и утверждении Истины» профессор Глаголев. Он оказался прав.
Над лестницей учёных степеней
Книга «Столп и утверждение Истины» и магистерская диссртация «О духовной Истине» — безусловно, сообщающиеся сосуды. Но первый труд более изысканный, филигранный, второй же, может быть, подвержен определённым правилам игры научной корпорации, не столь являет творческую свободу автора, не во всей полноте раскрывает его мастерство.
Путь к магистерской степени у отца Павла был тернист, полон искушений, по академическим меркам долог: вместо официально отведённых на работу двух лет с момента утверждения темы до защиты прошло пять с половиной лет.
Первоначально утверждённая 19 декабря 1908 года в Совете МДА тема звучала так: «Комментированный перевод творений Ямвлиха». Флоренский планировал подготовить издание на русском языке основных сочинений главы сирийской школы неоплатонизма Ямвлиха, жившего в III–IV веках нашей эры. Перевод должен был сопровождаться обстоятельной статьёй о воззрениях неоплатоника, подробными примечаниями, параллельными местами из философов той же школы. Таков был замысел отца Павла.
Обосновывая перед Советом Академии выбор темы, магистрант подчёркивал, что наверняка не каждому пригодится предложенное истолкование идей Ямвлиха, но наличие в научном обороте перевода греческих текстов значительно облегчит жизнь тем современным философам и богословам, которые не владеют на высоком филологическом уровне древними языками. Кроме того, Ямвлих был ещё и математиком, потому заявленную тему диссертации Флоренский воспринимал и как дань своему университетскому образованию.
Но уже в 1909 году у отца Павла наметились сложности с воплощением замысла. В отчёте Совету МДА Флоренский объяснил наметившуюся задержку преподавательской загруженностью, тем, что ему были поручены на кафедре новые учебные курсы, к которым пришлось готовить обширные лекционные циклы. Но в действительности причина была более глубинной: отцу Павлу с его умом и багажом знаний стало тесно в этой по сути текстологической работе. Подобную планку он уже взял на втором курсе Академии, когда готовил семестровые сочинения. Теперь ему нужны были иной масштаб, иной размах, иной тип письма и философствования, такой, как в «Столпе и утверждении Истины». Флоренский внёс огромный вклад в изучение неоплатонизма, цитировал Ямвлиха в своих последующих сочинениях, но всё же тема явно была из разряда тех, что предлагает магистранту научный руководитель, желая как можно сильнее облегчить процесс защиты.