Михаил Казовский – Искусство и его жертвы (страница 89)
Выгнул левую бровь.
— Правда? За кого?
— Дворянин, студент университета. Учится на этнографа. И теперь в экспедиции в Абиссинии.
— В Абиссинии? — Он задумался. — Да, я слышал. Академик Радлов во главе?
— Верно, верно: Радлов организовал.
— В Абиссинии у нас свои цели. Не должны уступать ее конкурентам.
— Нет, у мужа чисто этнографический интерес.
— Полагаете? Может быть… — Тонко улыбнулся. — Пишете стихи?
— Понемножку. Приготовила первый сборничек. Но пока не могу найти мецената, кто бы оплатил.
— Неужели? — В этот раз улыбнулся широко; зубы были крепкие, ровные, но слегка прокуренные. — Отчего же не позвонили мне? Я ведь оставлял телефон. Или потеряли бумажку?
— Нет, не потеряла. — Опустила глаза. — Просто постеснялась.
— Глупости какие. Приходите завтра сюда же. Приносите рукопись. Помогу, чем смогу. — Наклонился и поцеловал ее в губы.
Нюся услыхала запах табака — дорогого, вкусного, не такого, как у Николя, от которого у того бывает кисло во рту.
А когда открыла глаза, Клауса уже след простыл. Появлялся, точно видение, исчезал, как призрак. Может, померещилось? Нет, а поцелуй? Вон еще тепло на губах. И его запах. Только ему присущий.
Стоп: она больше не пойдет на свидание. И тем более с рукописью. Ведь тогда неизвестно, чем дело кончится. Все-таки она замужняя дама. Не пристало ей… Словом, надо остановиться. Никаких Клаусов, сероглазых королей и свиданий с ними в парке. Сероглазый король для нее умер.
Сразу сочинилось стихотворение:
И заснула с этими мыслями, в полной решимости никуда завтра не идти. Но, как говорится, утро вечера мудренее. Бросить короля? Никогда в жизни. Он ведь жив, жив ее король. И она не может его не увидеть.
Прихватила тетрадочку со стихами, побежала в парк. К берегу пруда и заветному пню; но на этот раз не могла сидеть, а ходила, топталась, чтобы согреться. Вглядывалась в пространство между деревьями: никого. Только воздух морозный, парообразный, весь в каких-то кристалликах.
Не пришел!
Обозлилась на него, на себя, на всех.
Шла, ругаясь. Отвратительно ругаясь.
Неожиданно на аллее вырос офицерик в бушлате, раскрасневшийся от быстрой ходьбы, сапоги в снегу.
— Вы, простите, Анна?
— Да… а что?
— Я по поручению… знаете, кого… Он велел взять у вас стихи — для рекомендации издателю. Приносил извинения, что не смог прийти лично.
— Пустяки, конечно. — Протянула ему тетрадь.
— Написали адрес… телефон?.. Чтоб не потерялись…
— Да, в конце адрес моей свекрови. Я сама не знаю, где буду. Телефона нет.
— Ничего, этого достаточно. — Щелкнул каблуками, взял под козырек. — Честь имею! — И понесся в сторону Александровского дворца.
Сероглазый король не умер. Сероглазый король о ней помнил. А она о нем.
Собралась в одночасье и уехала в Киев. Забрала документы с Высших курсов — захотела продолжить учебу в Петербурге. Тоже на Высших курсах, но историко-литературных. Обещала матери заглянуть весной.
А весной появился Гумилев — черный от загара, новый, незнакомый, абсолютно чужой. И лечил экзему на левой руке — укусила какая-то жужжащая тварь, было воспаление, даже нагноение, делали операцию, стало проходить, а теперь опять рецидив.
Распаковывал чемоданы, ящики, коробки, доставал скульптуры, маски, копья, щиты, кухонную утварь. Щебетал, как птичка. Нюся смотрела отрешенно, даже равнодушно, кутаясь в шаль. Он заметил, спросил:
— Что случилось?
Помотала головой:
— Я не знаю. Я отвыкла от тебя.
— Здрасьте-пожалуйста.
— Не писал, не телеграфировал…
— Не было возможности.
— Восемь месяцев? Ни одной возможности?
Он вспылил:
— Ай, не придирайся! Кардинально другие мысли там.
Посмотрела в упор:
— Ночевал с абиссинками?
Стиснул зубы, отвернулся со злостью:
— Господи, о чем ты!
— Признавайся честно. По-мужски.
Вяло просопел:
— Если ночевал, это что меняет?
— Всё.
Стало очень зябко даже в шали.