Михаил Казовский – Искусство и его жертвы (страница 81)
— Странный, несуразный… вроде не в себе…
— Да еще и стихи пишет. Все поэты — умалишенные.
— Ты считаешь? — отозвалась Горенко.
— Он тебе понравился?
— Издеваешься?
— Ну, понятное дело: у тебя один свет в окошке — сероглазый король, — хмыкнула Тюльпанова.
— Прекрати насмешки.
— Ах, прости, прости, я забыла, что вторгаюсь на священную территорию…
— Как фамилия этого Николя?
— Гумилев.
Предок Гумилева, судя по всему, был семинарист — именно в духовной семинарии те придумывали себе "околоцерковные" фамилии — Вознесенский, Спасский, Рождественский, Покровский — или от аналогичных латинских терминов: в частности, humilis значит "смиренный" (вспомним наше "умиление"), и поэтому Гумилев — все равно что Смирнов, Смирницкий…
И отец, и мать Гумилева были из дворян.
Мальчик с детства болел — начиная от астигматизма и кончая туберкулезом. И его лечили то в Крыму, то в Грузии. В Царское Село семья возвратилась в 1903 году. Николя продолжал хворать, пропускал уроки, и его бы отчислили из гимназии, если бы директор, словесник, не поддержал юного поэта. А стихи Николя в самом деле выглядели талантливо.
На рождественскую елку в Мариинской женской гимназии он действительно явился в костюме а-ля Оскар Уайльд, чем весьма шокировал окружающих; не снимая цилиндра, погруженный в думы, медленно бродил меж гостей в поисках Нюси. Наконец обнаружил: та была в костюме Коломбины. Деревянным, скрипучим голосом обратился к ней:
— Здравствуйте, Горенко. Я не знаю, как мне обращаться: Нюся — чересчур по-детски. Можно просто "Анна"?
— Сделайте одолжение, Николай. Не хотите ли сплясать польку?
— Нет, увольте. Бодрые мелодии не по мне. Если не возражаете, вальс.
— Хорошо, дождемся.
Танцевал неплохо, но немного скованно: неизвестно, кто кого вел — он ее или она его. Раскрасневшись, Нюся сказала:
— Я хочу зельтерской.
— Так идемте в буфетную.
Вытащил из кармана мелочь — этот жест был не слишком оскаруайльдовский: джентльмен обязан иметь портмоне или, на худой конец, кошелек.
— Сколько стоит зельтерская, милейший? — посмотрел на буфетчика подслеповато.
Тот с лихими, закрученными кверху усиками, улыбаясь, спросил:
— Вам бокал или бутылочку-с?
— Нет, один бокал.
— Вы не будете? — удивилась Нюся.
— Ах, увольте, слишком холодна для меня: несколько глотков — и ангина.
— Полкопейки, — встрял буфетчик.
— Будь любезен, налей.
Девушка пила, Николя покачивался рядом на прямых ногах, с пятки на носок.
— Это правда, что вы пишете стихи? — задал свой вопрос как-то безразлично.
— Валька вам сказала? Болтушка! Иногда пишу. Но все больше рву. Слишком уж бесцветно выходит.
— Дайте почитать.
— Ох, помилуйте, и давать-то совестно: на каких-то клочках, обрывках… Разве что в тетрадку переписать.
— Так перепишите. Знаете, родители обещают мне денег, чтоб издать мои стихи книжечкой.
— Повезло.
Подошел Андрей, Нюсин брат, хоть и старший, но ниже ее по росту. Тоже зеленоглазый, впрочем, не брюнет, а шатен. Был в костюме Пьеро. Говоря, подфуфыкивал — вместо "с" и "з" произносил "ф":
— Нюфа, угофти фельтерфкой.
— Да меня самое угощает мсье Николя. Вы знакомы?
— Видимфя в гимнафии.
Гумилев снова вытащил мелочь:
— Я угощаю.
Осушив бокал, мальчик сообщил:
— Пофле бала едем на тройках кататьфя. Фообща недорого. Вы ф нами?
— Мы подумаем.
Набивались в сани всемером, ввосьмером вместо положенных трех-четырех; девушки визжали, кони храпели и копытами глухо стучали по наезженной мостовой. Кучер лихо посвистывал, щелкал кнутом и выкрикивал что-то на своем извозчицком языке. А летящие мимо фонари (освещение в Царском Селе года два как перевели на электричество) превращались в яркую желтую полосу.
Гумилев с трудом удерживал цилиндр за поля, но когда наклонился, чтобы поцеловать Нюсю в щеку, головной убор вырвался из рук, и пришлось останавливаться, чтоб его догнать.
— Если вы боитесь ангин, отчего не носите зимней шапки? — проявила любопытство Горенко.
— Шапки мне как-то не идут.
— Разве здоровье не дороже красы?
— Может, и дороже, но ангина случится все равно, в шапке или без шапки, а зато я выгляжу подобающе, не похож на купчишку.
Проводил ее до дверей — угол Безымянного переулка и Широкой улицы, дом Шухардиной. Деревянно спросил:
— На каникулах что делать собираетесь?
— Как обычно: спать, гулять, читать, на коньках кататься…
— А хотите на Турецкую башню влезем?
Чуть ли не подпрыгнула:
— Ой, хочу, хочу!
— Я зайду за вами.
— Завтра, хорошо?
— Безусловно.
Но назавтра от него принесли записку: все-таки ангина, и довольно злая; умолял не сердиться и обещал совершить восхождение на башню после Нового года.
Это "после Нового года" растянулось на два месяца, и поход состоялся только в первых числах марта. Было еще морозно, снежно, но веселое солнышко начало уже мягко припекать, и дубы вокруг башни выглядели проснувшимися после зимней спячки. Башню построили при Екатерине Великой, и на камне, замыкающей арку, высекли надпись:
Нюся и Николя миновали арку и вошли в узкий коридор. Повернули направо, оказались на винтообразном пандусе и полезли наверх. Стены были кирпичные, старые, изнутри порытые инеем. Гумилев сказал:
— Башня не такая древняя, как выглядит. В те времена были в моде всякие руины античные, и ее намеренно построили как руину.