Михаил Казовский – Бич Божий (страница 65)

— Ладно, верю, встань... Может, это Ратша... Но хочу тебя спросить про другое. Ты согласна разделить со мной все мои невзгоды?

— О, согласна, госпожа, я готов умереть, если ты хотеть...

— Что ж, посмотрим. — Настенька помедлила. — Если они убьют Милонега — а, скорее всего, так оно и случится, — мне житья в Киеве не будет. Видеть не могу больше никого. Я вначале вздумала руки на себя наложить, но сейчас решила иначе: тайно убежать.

Суламифь выронила гребень:

— Хас вэшалом! Невозможно, нет! Сразу догонять, очень убивать!

— Да, немалый риск. Надо всё продумать. Например: если моё отсутствие ими обнаружится, то в каком направлении бросятся преследовать?

— О, конечно, юг, Булгар, папа-мама в Константинополь!

— Правильно. И поэтому надо ехать в противоположную сторону: в Овруч, к князю Олегу. А пока суд да дело, мы уже окажемся на Древлянской земле.

— Верно, так, — закивала хазарка.

— Надо достать коня и повозку. Вот возьми — эти украшения мне дарил Ярополк. Завтра утром сбегай на Подол и продай. А потом купи подводу и найми возницу. Подбери надёжного, не калеку, не пьяницу...

— Слушаю, госпожа.

— Как уйти от охраны? Муж грозил запереть меня в четырёх стенах... Тоже надо обмозговать. У меня есть лекарство, принесённое Ратшей, — одолень-трава. Три-четыре капли — засыпаешь мгновенно. Можно капнуть немного больше... для надёжности... гридям поднести — и конец. Ближе к делу наметим время. На Подоле встретимся. И — прощай тогда, стольный град; здравствуй, воля вольная; избавление ото всех невзгод!..

Так они ещё долго толковали вполголоса, оговаривая детали будущей операции...

...Но легко сказать — трудно выполнить. Ярополк не принял Жеривола — князь предвидел, что отец станет убеждать сжалиться над сыном, и велел волхва задержать. Как ни буйствовал кудесник, обещая напустить на дворец моровую язву, мечники стояли железно. А с Григорием получилось вовсе отвратительно: у Клерконичей священника попросту побили. «Станешь угрожать — голову отрежу! — брызгал слюной Мстислав. — Долгогривый! Тать! Возводить напраслину, мазать грязью! Ты меня ещё вспомнить! Порублю в капусту все твои кресты, а иконы спалю!» Возвратившись домой, волоча раненую ногу, с фонарём под глазом и обезображенной бородой (рвали клочьями), настоятель церкви Ильи-пророка рассказал обо всём Паисию. Инок пребывал в хорошем расположении духа, и кошмарный вид христианского пастыря оказался для него неожидан.

— Надо вызволять брата Савву! — взялся за плащ чернец. — Он меня спас от печенегов, и за мной — должок.

— Рябка тебя проводит, — простонал побитый отец Григорий. — К Жериволу ступай. Вместе сообразите, как действовать...

...В доме Иоанна отмечали именины Фёдора — младшего сына купца-варяга. Именинник сидел во главе стола, на почётном месте, — в красной шёлковой рубашке, гладко причёсанный на пробор. Фёдор был светлее старшего брата Павла — русые волнистые волосы, голубые глаза. «Ангелочек наш», — смеялась Меланья. Рядом с Фёдором находился его отец — мало изменившийся за четыре года, всё такой же благообразный, крепкий. Справа сидел Варяжко, а напротив — Найдёна. Замыкала стол жена Иоанна — Фёкла: маленькая, юркая, чем-то напоминавшая чёрненькую мышку. Прочитав молитву, принялись за трапезу. Иоанн поднял кубок:

— Слава богу, мы сегодня празднуем вместе. Ведь семья — главная опора мужчины. Я счастливый человек — у меня верная жена и красивые дети. Осушить хочу этот пенный кубок, здравицу произнеся в вашу честь. Фёдор, мальчик, не хворай и расти большой, радуя и меня, и маменьку своими успехами. Павел, ты подумай над выбором пути. Скоро тебе пятнадцать. Буду рад, если сделаешься купцом — продолжателем семейного дела. Но последнее слово за гобой. Не хочу неволить. Ежели задумаешь поступи ть на службу к князю — в добрый час!.. Доченька любимая! Пусть твоё семейное счастье будет безгранично; станем вместе молиться за здоровье Брыкуна — Бог ему в помощь!.. Жёнушка моя! Мы с тобой прожили восемнадцать лет. Много было трудностей и печалей, но запомнилось хорошее. Низкий поклон тебе за это!.. Милые мои! Да вселится покой и чистота в ваши души. Счастья вам, любви и всемерной благодати!

Праздник шёл своим чередом. Выпили за здравие Иоанна, за достаток в доме, за спокойствие на Киевской земле. А по просьбе тятеньки именинник спел стишок на греческом языке. В общем, смеха и радости было много. Неожиданно раздался шум в сенях. Распахнулась дверь, и в светёлку залетел разъярённый Лют. От его зловещей физиономии Фёкла ахнула. Иоанн встал из-за стола. А Найдёна сделалась белее, чем скатерть.

— Празднуете, пируете? — заорал Мстислав. — Рады до смерти, что пристроили дочь, несмотря на то, кто она такая?!

Купец спросил в недоумении:

— Что случилось, зяте? Почему ты врываешься в дом, будто неприятель, непонятные речи молвишь, не сказав никому «здрасьте»?

— Обойдётесь! Подлые, поганые. Христианские выродки. Или вы не знали, что Найдёнка — моя сестра?!

Вся семья варяга онемела от ужаса. Фёкла стала отчаянно креститься, муж её выпучил глаза, у Меланьи раскрылся рот.

— Как — сестра? Почему — сестра? — наконец опомнился Иоанн.

— Потому!.. Ублюдки... Мать — княгиня Ольга, а отец — Свенельд, вот почему!

Бедная Найдёна, потрясённая сказанным, потеряла сознание и сползла под стол. Братья кинулись поднимать её. Фёкла продолжала креститься, одурело уставившись в красный угол с иконами.

— Да-а, дела-а... — произнёс купец. — Не поклёп ли это?

— Можешь сам спросить у любимого попика Григория!.. В общем, так: нам совместно больше с ней не жить. Барахло Найдёнкино принесут завтра поутру. И уродца вашего — Брыкуна — вместе с ним. Мне чужого добра не надобно. И не вздумайте затеивать свод — раздавлю, как поганых вшей. Любопытным же говорить: разлюбились, мол, и рассорились, не желают друг дружку видеть. Слышите, мальцы? — обратился он к Фёдору и Павлу. — Если трепанётесь — убью! — И Свенельдич вышел, хлопнув дверью.

Наконец Меланья очнулась, выпила воды, посмотрела здраво.

— Как ты, душенька? — спросил Иоанн.

— Отпустило вроде бы... Лют ушёл?

— Да, сказал, что тебя бросает... Завтра принесут Брыкуна. И твои пожитки.

— Ну и ладно. Мстиша мне давно надоел. — Посидела, подумала и отрезала: — А вообще пусть не задаётся. Коль я дочка княгини Ольги, стало быть, знатнее его. Управлять могу вместо Ярополка!

— Господи, о чём ты? — изумился купец.

— Не волнуйся, тятенька. Я ещё на киевский стол не села. Но уж коли сяду, не обижу вас, моих благодетелей! — и в её улыбке Иоанн действительно разглядел абсолютное сходство с бабушкой Владимира...

...Жеривол взял фонарь со свечой внутри, а Паисию дал ремень с ножнами и мечом. Но предупредил:

— Это на крайний случай. Если мирно не удастся пройти.

Вышли на крыльцо. Из других дверей выглянула Меньшута. Догадавшись о целях мужчин, стала умолять:

— Дяденьки, возьмите меня с собой. Не могу в четырёх стенах сидеть и томиться.

Но кудесник сказал решительно:

— Не проси, не надо. Что могла, ты уже проделала: поведала нам о случившемся. Остальное — дело мужчин.

Девушка захлюпала носом:

— Вы вдвоём не сдюжите...

— От тебя тоже проку мало.

— Ладно, до ворот провожу хотя бы.

Во дворе к ним примчался добродушный Полкан. Стал визжать и прыгать.

— Тоже хочет с вами, — усмехнулась Меньшута.

— Чтобы лаем разбудить всю охрану? Нет уж, не возьмём, — отрицательно взмахнул рукой Жеривол.

Вышли за ворота. Тёмная промозглая ночь обнимала Киев. Лужи, стянутые неокрепшим ледком, жалобно хрустели, будто новый пергамент.

Пёс Полкан продолжал скулить. Он царапал ворота лапами, словно говорил: «Ну пусти же, пусти, этим людям без меня будет очень трудно».

— Так и быть, — вздохнула Меньшута. — Чай, не помешаешь... — и открыла дверку.

Радостно вильнув клочковатым хвостом, пёс выскочил на улицу. Девушка закрыла засов и направилась к дому.

Жеривол и Паисий обогнули детинец.

— Мы куда? — произнёс болгарин по-гречески.

— Для начала — налево, — буркнул волхв.

За детинцем начинался так называемый городок Кия — самая старая часть укрепления, в том числе и капище. Многолюдные праздники проходили на Лысой горе, за городом; здесь же стояла небольшая постройка: круглая, типа современной ротонды, с отверстием в крыше; в эту дырку поднимался дым от жертвенного костра; зажигали его по праздникам — 26 декабря, в день бога Рода, 1 марта, на славянский Новый год, и 24 сентября, в «именины овина», в честь Сварожича. В остальное время капище было закрыто и входить в него разрешалось только Жериволу.

Волхв чиркнул кресалом и зажёг свечу в фонаре. Вынул ключ — длинный, с хитроумной бородкой, осветил замок на двери святилища и открыл его, повернув головку ключа три раза. Вместе с чернецом отворили дверь. Петли взвизгнули. Брат Паисий, меленько крестясь, поспешил вослед за кудесником.

В капище было сыро. От огня свечи инок разглядел круглый жертвенник из камня, справа и слева — две ниши, в каждой — идол. Жеривол сказал:

— Первый — Род, а второй — Сварожич, сын Сварога, бога неба... Да простят меня всевышние, что вторгаюсь в полночный час в их обитель с мирскими целями. Бо святое действо творю: сына спасаю от погибели... — И взглянул на брата Паисия: — Помоги сдвинуть жертвенник.

Камень был тяжёлый, весь покрытый копотью. Медленно, со скрипом отъехал. В нос ударил застоявшийся воздух и запах прели: брат Паисий увидел в земле яму. Он провёл рукой по щеке и оставил на коже чёрный сажный след.