Михаил Казовский – Бич Божий (страница 32)
От костра стали подниматься плотницкие люди, начали роптать и поддерживать старосту:
— Мытники замучили, — говорили они, — задушили своими поборами.
— На постройке мостовых платят мало, без харчей, подмастерья разбегаются кто куда.
— Соловей Роду поклоняться не хочет, в Ляльник плохо пел, требы не поставил...
Напряжение нарастало. Подогретый медовухой народ гомонил с неприязнью.
— Ну, давайте соберём концевое вече, — соглашался Добрыня. — Посидим, обсудим. Разрешим вопросы, которые наболели.
— Надо Угоняя посадником выбирать! — крикнул кто-то. — Киевляне — пришлые! А древляне — тем более!
Тут Порей и спросил:
— Это правда, что древляне едят мышей, по утрам не моются?
— Ложь, — ответил Добрыня.
— Правда, правда! — крикнули в толпе.
У Добрыни лопнуло терпение. На ремне у него висел — нож не нож, меч не меч (мы теперь бы сказали: «кортик»), — дядя Владимира выхватил его и сказал:
— За такие слова можно схлопотать. Я обиды терпеть не буду!
И в какую-то долю секунды он заметил выражение глаз людей, стоявших перед ним: все смотрели не на него, а немного выше — видя
Берег опустел моментально. С криками и визгом люди бросились врассыпную. Скрылся в сумерках и Лобан. Лишь горел костёр, на земле лежал распростёртый Порей и стоял Добрыня — тяжело дыша, с «кортиком» в руке. Пятна Пореевой крови расплывались у него на рубахе.
Вытащив платок, он прикрыл им покойнику лицо, вытер рукавом пот со лба и помчался к Словенскому концу, чтоб найти тамошнего старосту Бочку и предупредить его о случившемся. Этот факт мог служить поводом для волнений — новгородский посадник должен был предотвратить все последствия.
А в одрине у Несмеяны плач раздался — резкий, жалобный. Богомил показал женщине ребёнка: сморщенное личико, слипшиеся волосики.
— Мальчик, мальчик!
— Любомир... — сказала роженица, улыбнувшись устало.
И никто из них знать тогда не мог, что за миссия выпадет родившемуся младенцу — через двадцать лет, при Крещении матушки-Руси...
Болгария, лето 969 года
На седьмую неделю осады Переяславца съели собак и кошек. Начали охотиться за воронами, но воронье мясо поддавалось готовке плохо, несколько детей отравились, и несчастных птиц бросили отлавливать. Рейды приносили мало добычи. Кроме того, греки не хоронили умерщвлённых противников, трупы валялись на земле, превращаясь в корм для всё тех же ворон. Так что получалось, что не люди съедали птиц, а наоборот. Рейды пришлось приостановить.
Но переяславцы трудности переносили стойко. Даже когда совсем кончились зерно, жмых и солома, перешли на лебеду и крапиву, не случилось ни одного факта каннибализма. Люди умирали прямо на улицах. Перспективы не было. И тогда воевода Вовк, злой и отощавший, взвинченный падением дисциплины у его дружинников, предложил настоятелю Нифонту, предводителю местных жителей:
— Русичи уходят из города, уходи и ты с нами.
Тот воскликнул:
— Как? Бросить моих людей, братьев и сестёр, веривших мне и бившихся не на жизнь, а на смерть?
— Уведи с собой, скольких сможешь.
— А других предать? Немощных, больных? Несмышлёных деток?
— Коль останешься — хуже будет. Греки никому спуску не дадут. Не продержитесь и четверти часа.
Нифонт ухватил воеводу за руку:
— Вовк, не уходи. Вместе начали — вместе сложим головы. Лучше смерть, чем позор предательства. Может быть, Свенельд к нам придёт на помощь.
— Если не пришёл до сих пор — значит, не придёт. Зря я не послушался тогда Калокира. Жертвы оказались напрасными. Должен уберечь хотя бы последних.
Проповедник церкви Успения Богородицы посмотрел на него недобро:
— Население останется в городе. Будь что будет.
— Дело ваше. Я предупредил.
— Вот как платят русичи за добро, — произнёс священник, — за поддержку, за братские чувства наши...
— Замолчи, дурак! — рассердился сын черниговца Претича. — Я спасаю войско. Святослав нас привёл сюда. А потом и бросил. Мне Переяславец даром был не нужен. Выберусь отсюда и уйду на Русь. Возвращусь к отчему двору, к очагу своему родному...
— Что ж, прощай.
— Предлагаю в последний раз: забирай людей и пойдём из города. Немощные и больные всё равно умрут — не от голода, так от греков. Сильных — сохранишь.
— Я сказал: прощай. Разговор окончен.
— Ну, как знаешь, Нифонт.
Под покровом ночи русские дружинники разобрали стену — ближнюю к Дунаю, примыкавшую к небольшому заболоченному озеру Балта и поэтому менее контролируемую противником, переправились по воде бесшумно, выбрались на берег, перебили охрану, сторожившую несколько ладей, погрузились в них и поплыли вниз по дунайскому течению. Греки и союзные им болгары, выйдя из шатров на рассвете, были удивлены, обнаружив признаки проведённой операции: брёвна от стены, трупы воинов на пристани и отсутствие кораблей. В город они вошли практически беспрепятственно. Нифонта хотели повесить, но его защитил евнух Пётр. Он велел привести настоятеля к себе и сказал священнику:
— Ты распространял слухи в городе о злодействах ромеев. Ложь и чушь. Русские вас предали, потому что они язычники. Мы — христианской веры. Будем жить в мире и согласии.
Нифонт возразил:
— Вы хотите сделать Болгарию северной провинцией, вашим протекторатом. Святослав же никогда не претендовал на болгарский трон.
— Потому что не мог физически. Если б мог, то давно бы уже сидел в Преславе. Выбора практически нет: или мы, или русичи. Собственные силы Болгарии слишком незначительны... Выбирайте. «Верность» киевлян вы уже испытали. Может быть, поверите нам?
И действительно: казней в Переяславце не было. В город подвезли много продовольствия, начали строительство некогда разрушенных Святославом храмов, а приехавший из Преславы патриарх объявил о назначении Нифонта епископом. Сломленный священник долго каялся, говоря, что дьявол в образах язычников помутил его рассудок, заставляя служить сатанинской власти.
Отдохнув, греко-болгарское войско двинулось захватывать Доростол.
Ну а что же Вовк? Не успел он достичь места впадения Прута в Дунай, как на горизонте показались паруса с красными трезубцами. Воевода вначале не поверил своим глазам. Нет, сомнений не оставалось: возвращался Святослав с подкреплениями союзников (по пути к русским примкнули несколько полков хана Кирея и мобильная конница венгров-угров). В общей сложности антивизантийская коалиция составляла 50 тысяч человек. С этой армией можно было войти не то что в Константинополь — в Рим и Александрию. Но, встречаясь со Святославом, Вовк не столько торжествовал, сколько трусил: он боялся, что князь не простит ему сдачу Переяславца. И поэтому пришлось прибегнуть к вранью.
— Не казни меня! — крикнул воевода и припал к сапогу владыки. — Христиане нас предали! Нифонт открыл ворота грекам. Мы спаслись чудом на ладьях.
— Шелудивый пёс! — Святослав отпихнул его и сказал с презрением: — Кличку недаром носишь — Блуд. Вижу тебя насквозь, всю твою натуру. Как ты смел уходить с бесчестьем? Город не держать до последнего? Умереть, но не сдаться?
— Княже, пощади! Мы оголодали. Мор пошёл у меня в дружине. Сытые болгары с греками нас мог ли бы перебить — всех до единого!
— Лучше б перебили, чем глаза твои блудливые видеть перед собой. — Сын княгини Ольги помолчал, а затем проговорил несколько спокойнее: — Оставляю жизнь тебе только из уважения к Претичу. Свой позор смоешь кровью в сече. Дайте ему поесть. Он, действительно, как мешок с костями. Уведите прочь!
Операцию по захвату Переяславца провели на одном дыхании. Пётр Фока, уходя к Доростолу, в городе оставил небольшой гарнизон. Сил его хватило на пятнадцать минут борьбы. Русские взломали ворота, и венгерская конница, с посвистом и гиканьем, понеслась по улицам. Печенеги рубили, не выбирая, — всё, что движется. Город запылал. Святослав лично разгромил церковь Успения Богородицы. Восемь тысяч переяславских христиан — в том числе женщин, стариков и детей — были преданы казни. Эта вакханалия продолжалась неделю.
Вскоре Святослав помягчел, утолил свою кровожадность, возблагодарил Перуна и Хорса за их покровительство и, доверив Переяславец тысячному отряду во главе с Милонегом (юноше по пути в Болгарию удалось вернуть расположение князя), двинулся на помощь Свенельду.
В Киеве Милонег был сечен на Бабином Торжке: двадцать девять ударов плетью (в кожаные ремни вделаны железные крупные колючки) вытерпел достойно, день и ночь пролежал пластом в доме Жеривола (волхв лечил спину сына одолень-травой), встал наутро совершенно здоровым и спустя несколько часов плыл уже в ладье вместе с гридями Святослава. С Настей они не виделись. Но влюблённый юноша попросил отца передать ей пергамент, на котором вывел по-гречески: