Михаил Казьмин – Дочь лесника (страница 37)

— Лаам, если человек с таким знаком что-то тебе говорит, значит, так оно и есть, — пришел мне на помощь полковник.

— И что нам теперь делать? — глухо спросил староста.

Хм… А я, кажется, знаю. Да точно, черт его возьми, знаю! И идею эту «золотым орлам» подкину!

— Скажи, почтенный староста, — обратился я к Груитту, — а много у вас семей с молодыми парнями?

— Хватает, — ответил он. — У нас и такие семьи есть, где кроме отца еще пять-шесть сыновей на жалованьи. Худо им придется…

— Так и пошлите сыновей туда. Или езжайте сами, а их здесь оставьте. Они молодые, им что на новом месте обустроиться легче будет, что на старом к новым порядкам привыкнуть. Опять же, здесь лесничих меньше станет, а следить, чтобы крестьяне не рубили что не положено, да приезжие не охотились где нельзя, все равно придется. Под такое дело, глядишь, и жалованье не урежут, патроны только перестанут давать, и все. А уж дочек своих вы всяко найдете куда пристроить.

— Вот так, значит…, - Груитт призадумался.

— Да и армия на новом месте поможет, — добавил я. — Верно, господин полковник? Вам же лесничие сильно помогают?

— Вы правы, инспектор, — согласился он.

— А что…, - после некоторого раздумья произнес староста. — Так оно, может, и выйдет… Умно… Умно! А уж дочек пристроим! Точно пристроим! — повеселел он. — Вон как Корнат пристроил — какой человек в зятьях-то!

Тесть с довольным видом огладил бороду, староста хлопнул его по плечу и снова повернулся ко мне.

— Лаамом меня зови, господин инспектор, — просто и веско сказал Груитт. — В нашем лесу ты теперь свой.

Мы вернулись за стол, на радостях выпили. Свадьба еще гуляла до вечерних сумерек, когда народ начал разъезжаться по домам, и вскоре мы с Лоркой, хитренько переглядываясь, отправились в спальню. Под нее нам выделили самую дальнюю комнату на втором этаже, для того, надо полагать, чтобы наши радости не мешали спать добрым людям. Добрым, да. А для меня теперь еще и полностью своим.

Глава 24

Главные силы имперских войск вступили в Мераскову степь ближе к середине ноября, то есть, по-здешнему, позднего осенника. Как очень быстро выяснилось, именно продвижение по степи зимой легло в основу плана кампании, составленного в штабе генерала Штудигетта. План исходил из того, что к наступлению поздней осени мераски откочевывают в долину Филлирана (Ильрана, как они называют реку), поскольку прокормить скот в степи невозможно и зимовка в куда более мягких климатических условиях речной долины становится залогом выживания народа. Но на сей раз в Империи решили, что зимовка на восточном берегу реки станет для мерасков последней, и всю свою дальнейшую историю они проведут по другую сторону Филлирана.

А произойдет это по той причине, что вскоре генерал Штудигетт приведет к долине свои войска, которые прижмут мерасков к реке и заставят их перебраться на ее западный берег. Не всех, конечно, а тех, кому повезет не погибнуть в процессе доведения до них той неприятной истины, что другого варианта выжить Империя им не дает. Затем войскам надлежало закрепиться на речном рубеже, захватив несколько удобных для обороны плацдармов на левом берегу, очистить от остатков мерасков прибрежные леса и приступить к обустройству нового имперского пограничья. Да, не оценить мрачную красоту такого плана я не мог. Вместо того, чтобы вести с кочевниками изнурительную маневренную войну в степи, накрыть их большинство в зимовьях, где лишенный привычной для себя возможности маневрировать противник не сможет противопоставить имперским войскам ничего, кроме личной храбрости, каковая будет быстро и беспощадно сведена на нет подавляющим превосходством имперцев в огневой мощи — решение сильное, а если абстрагироваться от того, что речь, в общем-то, идет о войне с ее кровью, смертью и прочими малоприятными особенностями, то даже изящное.

Оборотной стороной медали была необходимость продвижения армии по степи зимой, причем продвижения, по возможности, как можно более быстрого. И это в условиях, когда снабжать себя провиантом, фуражом и даже дровами армия должна сама — единственным ресурсом, на который имело смысл рассчитывать в зимней степи, была вода из обустроенных мерасками колодцев, да и то тех лишь, до которых наши доберутся раньше, чем мераски успеют их отравить. Что ж, надо отдать офицерам штаба Штудигетта должное — проблемы со скоростью марша и снабжением они решили.

Всего под командованием Штудигетта находились два пехотных полка трехбатальонного состава, три егерских батальона (в каждом по шесть рот в отличие от четырехротных пехотных батальонов), три шестиэскадронных конно-егерских полка, один легкоконный полк также из шести эскадронов, три конных, три полевых и одна ракетная артиллерийских батареи, десять рот, которые мне так и хотелось обозвать пулеметными, хотя вооружены они были на самом деле картечницами (или митральезами, если угодно)[4], саперный батальон с телеграфной ротой и понтонным парком, три конно-саперных эскадрона и шесть обозных рот. Западный воздушный флот передал в подчинение генерала эскадру в составе шести больших и двенадцати малых дирижаблей с соответствующими наземными подразделениями обеспечения.

В полном составе эта сила вошла в степь не сразу. Сначала, еще пока шли осенние дожди, границу перешли мелкие конные группы, задачей которых было взятие под контроль колодцев, до каких успеют дотянуться, проверка их на пригодность к использованию и обустройство хотя бы какой-то линии передовых постов. Одновременно с этим дирижабли высадили десанты у колодцев, расположенных поглубже, заодно забросив десантникам палатки, масляные печки, припасы и патроны, как и мешки, которые требовалось наполнить землей и сложить из них укрепления. Благо, еще шли осенние дожди и сырую землю вполне можно было копать и засыпать в мешки. А вот когда дожди закончились и земля замерзла, вторжение началось уже всерьез.

Впереди главной колонны генерал Штудигетт развернул завесу из всех своих конных егерей. Они получили приказ не столько вести разведку (этим в основном занимались малые дирижабли), сколько прикрыть движение войск от мерасков, либо по каким-то причинам еще не ушедших на зимовье, либо вернувшихся в степь, получив известие о вторжении имперцев. Таковых мерасков полагалось выявлять и уничтожать, не допуская их просачивания за завесу.

Действия завесы поддерживали малые дирижабли, вовсю пожинавшие плоды привыкания мерасков к воздушным кораблям. Раньше имперские походы в Мераскову степь проводились в основном силами кавалерии, дирижабли применялись почти исключительно для разведки, и мераски нашли способ противодействия воздушному противнику — передвигались по ночам, а днем прятались и маскировались в оврагах. Нельзя сказать, что такая маскировка обманывала имперских воздухоплавателей, все же не лес, но нашлись в воздушном флоте умные головы, запретившие до поры бомбить такие укрытия. Хотя, кто его знает, может, просто тогдашним дирижаблям и бомбить-то было особенно нечем, слишком маленькими по сравнению с нынешними они были. В этой кампании даже малые воздушные корабли намного превосходили своих предшественников, так что привычка мерасков, спасавшая их раньше, сейчас, наоборот, становилась гибельной. Овраги проверялись с воздуха целенаправленно, и при обнаружении укрывшихся в них кочевников засыпались либо мелкими осколочными бомбами, либо вообще флешеттами[5]. А на тех, кто успевал выскочить из превратившегося в ловушку укрытия, экипажи дирижаблей наводили конных егерей.

Завеса подкреплялась тремя батальонными колоннами егерей, продвигавшимися несколько позади, причем по три роты в каждом батальоне ехали на повозках. Скорость этой эрзац-мотопехоты не воодушевляла, но все же так получалось несколько быстрее, чем пешком, а главное, такое решение одновременно позволяло экономить на количестве лошадей. Если дюжине кавалеристов требовалась дюжина же лошадей, то повозку с двенадцатью егерями везли четыре лошади. Или коня? До сих пор не разберусь, когда в армии надо говорить «кони», а когда можно сказать «лошади». Но именно они, четвероногие непарнокопытные, были главными потребителями груза многочисленных обозных повозок. Лошади на сутки требуется от одиннадцати до семнадцати кило корма, и потому обоз по большей части перевозил как раз-таки фураж, и не только для верховых и упряжных лошадей, но и для своих собственных тоже. Так что любое, хоть и самое малое, сокращение конского состава было никак не лишним.

Вместе с егерями шли конные саперы, чтобы при необходимости облегчить движение кавалерии и егерей. Обычно это делалось путем подрыва крутых стенок оврагов, если таковые становились поперек пути.

Далее по направлению кратчайшего пути к долине Филлирана дружным шагом топала обычная пехота, за ней топтали и укатывали землю саперы, полевая артиллерия и обозы. Всю конную артиллерию и три роты картечниц Штудигетт выделил на усиление завесы, еще три роты картечниц придал егерским батальонам, оставшиеся четыре роты шли вместе с полевой артиллерией и ракетными станками. Охранение этой походной колонны обеспечивал легкоконный полк.

Кстати, для меня стало легким шоком, что в отличие от обозов, сопровождавших передовые части, основную тягловую силу обоза, шедшего с главными силами, составляли гусеничные трактора! Да-да, настоящие железные чудовища на гусеницах, тащившие грузовые прицепы! Правда, лишь часть этих машин имели двигатели внутреннего сгорания на светильном газе, хватало и паровых. По грузоподъемности прицепа каждый такой трактор заменял три-четыре повозки, на шесть-восемь голов сокращая количество потребителей овса и сена. Это если считать по пароконным обозным повозкам, по артиллерийским зарядным ящикам экономия на лошадях выходила и выше.