Михаил Казьмин – Дочь лесника (страница 29)

Что же касается дворян крупнокалиберных, то есть имперской аристократии, то эти блистательные господа фабричным производством интересовались не особенно, отдавая предпочтение крупнотоварному сельскому хозяйству, а то и просто банальной сдаче земли в аренду. Что, в общем, и понятно — чем же еще заниматься крупным землевладельцам? Кроме того, имперские аристократы из поколения в поколение снабжали Империю не только высококвалифицированными прожигателями жизни, но и генералами, министрами и меценатами. Причем, на мой взгляд, больше всего толку было от аристократов — генералов и меценатов. Почему? С генералами понятно — военную службу отпрыски титулованной знати начинали на общих основаниях кадетами и юнкерами, и особых поблажек при продвижении по карьерной лестнице не имели (особенно если не в гвардии), зато, если уж шли по военной части, то служили старательно, дабы не нанести урона чести своих громких фамилий. Меценатами имперские князья-графья да всякие герцоги и примкнувшие к ним бароны были не только щедрыми, но и разборчивыми из-за воспитывавшегося с детства художественного вкуса. Вот министры из аристократов получались, на мой взгляд, похуже, поскольку служить по гражданской части хоть и были обязаны тоже с самых низких чинов, но чем ниже эти чины были, тем меньше титулованные господа в них задерживались. Во всяком случае, именно такое сложилось у меня впечатление, когда я ради интереса сравнил биографии нескольких прославленных имперских генералов с некоторыми из оставивших свой след в истории министров.

Однако в семье, как говорится, не без урода, и среди имперской знати попадались и фабриканты. Вот буквально на днях я, в качестве достойного примера правильного отношения предпринимателей к указу императора, подал в «Коммерческий вестник» интервью, взятое мной у графа Хоррида, заводы которого занимали в Империи ведущее место по выпуску всяческой электротехники. С меня, пока я интервьюировал его сиятельство, и так семь потов сошло, а без уроков у господина Лотта я бы к графу и близко подойти бы не смог.

Но все же аграрная ориентация среди аристократов преобладала, что, в общем, тоже было мне интересно. Во-первых, наемные работники принадлежащих аристократам латифундий попадали под действие того самого императорского указа, вокруг которого я создавал соответствующее информационное поле. Во-вторых, положение крестьян упускать из сферы внимания также не следовало. В истории нашего мира, насколько я помнил, что в России, что в Европе сельским жителям создавали всяческие трудности и сложности, чтобы как можно большее их число пополнило ряды фабричных рабочих, в которых остро нуждается промышленность, а оставшимся пришлось бы пахать и сеять интенсивнее в стремлении прокормить страну. Или наниматься батраками к крупным землевладельцам, ориентированным на товарное сельское хозяйство, а не на собственный прокорм, как беднейшим крестьянам.

Про то, что уровень жизни у тех же полевых бааров не шибко высок, мне, помню, рассказывал Николай после того как они с Корнатом проехались в ближайшую деревню за дополнительными продуктами, надобность в которых проявилась на лесном хуторе вместе с нашей компанией. Хотя откровенной нищеты товарищ там тоже не заметил. Сам я видал здешних крестьян только на ярмарке да на станциях по пути из Коммихафка в Вельгунден, и ни особой зажиточности, ни какой-то предельной бедности тоже не обнаружил. Правда, если поразмыслить, у поезда ни крепких хозяев, ни бедноты и быть не могло — первым доходы от продажи снеди немногочисленным пассажирам третьего класса не сильно-то и нужны, а вторым попросту нечего продать.

Но выяснилось, что забота его величества о рабочих обернулась и заметными плюсами для крестьян. Доводить их до ручки, чтобы бросили все и подались на заработки в города, не пришлось — относительно неплохое положение рабочих само по себе пополняло их ряды за счет сельских жителей. Все же на селе по сравнению с городами народ жил похуже, особенно в центральных губерниях, где крестьянского землевладения практически не осталось, и несостоявшимся фермерам приходилось либо наниматься на работу к крупным землевладельцам, либо арендовать землю у них же. Находились и такие, кто подавался туда, где земли хватало, пусть это было и не близко. В любом случае горожане хотели есть, количество городского населения постоянно росло, так что крестьянам было чем заниматься. И вот, кстати, что-то мне подсказывало, что несколько позже следовало ожидать, что его величество обратит свой благосклонный взор и на крестьянство. А кому придется продвигать в общественном сознании очередной императорский указ? Вот именно, мне, любимому. И тут лишними не будут ни знакомства среди титулованных землевладельцев, ни умение должным образом с ними общаться.

— Много работы, Федор Михайлович? — участливо поинтересовалась Алина, уже ближе к ночи заглянув ко мне в кабинет.

— Так и денег не мало, — утешил я ее.

С присущей ей непосредственностью Алинка радостно улыбнулась.

— А будет и еще больше! — добавил я позитива и решил, что на сегодня, пожалуй, хватит.

Глава 19

— Один!

Ну вот сейчас этот балаган и закончится, не успев толком начаться…

— Два!

Что за балаган, спросите? Дуэль, блин! Да-да, дожил на старости лет, участвую в самой настоящей дуэли. Ну, строго-то говоря, не так уж чтобы и настоящей. Петров меня заверил, что к началу действа на сцене появятся жандармы и всех его участников, включая меня, любимого, арестуют. А потом, по рассмотрении следствием причин несостоявшегося поединка, меня, обоих секундантов и доктора с официальными извинениями отпустят, а вот инициатору дуэли, господину Ани, официально же предъявят обвинение и возьмут его в такой оборот, что мало не покажется.

— Три!

Вызов, переданный мне от имени господина Ани, стал ответом на мою статью в «Коммерческом вестнике», подробно описывавшую ухищрения, коими названный господин, владелец небольшой фабрики по выпуску медной посуды, пытался укрыть от государственного надзора многочисленные факты нарушения императорского указа «О плате работникам». Слова и обороты, которые я использовал для описания методов ведения зарплатной документации на фабрике, господин Ани посчитал оскорблением его чести и достоинства, за что и потребовал сатисфакции. Посчитал, кстати, вполне заслуженно — все-таки мой давний журналистский опыт никуда не делся, и устраивать черный пиар я умел неплохо. Ну и постарался, блин, от души… Кто ж знал, что оно так обернется?!

— Четыре!

Поскольку отказываться от дуэли грозило потерей моей репутации, а извиняться перед господином Ани у меня и в мыслях не было, Петров-Кройхт и придумал план с принятием мною вызова и появлением жандармов. Кстати, о жандармах — пора бы им и нарисоваться, мать их…

— Пять!

Поэтому мне пришлось озаботиться поисками секунданта, каковым любезно согласился выступить господин Лотт, мой преподаватель светских манер. Он же просветил меня во всем, что касалось действовавших в Империи официальных законов и неофициальных правил, относящихся к этой специфической форме межличностных взаимоотношений.

Черт возьми, где же жандармы?

— Шесть!

Законами Империи дуэли запрещались, и за участие в оных полагалось наказание. Впрочем, наказывали дуэлянтов, секундантов и врачей не так чтобы очень уж строго. Даже смертные случаи влекли за собой не более чем ссылку для гражданских лиц и понижение в звании для военных, а если все дуэлянты оставались в живых, то речь шла лишь о более-менее продолжительном пребывании под арестом. Да чтоб его, если сейчас не явятся жандармы, дело пахнет теми самыми наказаниями, и это в лучшем для меня случае!

— Семь!

Для лиц, не состоящих на военной службе, каковыми являлись и я, и мой противник, приличным считалось стреляться из пистолетов с двадцати четырех шагов. Секунданты ставили своих поручителей спина к спине, после чего дуэлянты, повинуясь командам распорядителя (каковым, по общему согласию участников, выступал один из секундантов, в нашем случае им стал господин Лотт), делали двенадцать шагов каждый в свою сторону. Стрелять можно было в любой момент после команды «кругом!». И семь из этих двенадцати шагов мы с противником уже прошли, а жандармов все еще нет!

— Восемь!

Дуэльным оружием в нашем случае выступали дульнозарядные капсюльные пистолеты с нарезным стволом. Как уверял меня господин Лотт, вероятность попасть из такого пистолета в человека на двадцати четырех шагах составляла почти что пятьдесят процентов, благодаря чему дуэль сводилась фактически к лотерее, но лотерее нервной и опасной. Жандармы где?!!

— Девять!

А вот пуля, выпущенная из этого неказистого изделия, что я сейчас держал стволом кверху в правой руке, была штукой пакостной. Свинцовый шарик диаметром почти два сантиметра не только делал в человеческом организме не предусмотренную его строением дырку, но и наносил весьма сильный удар, что влекло за собой черт их помнит, как они там на медицинском языке называются, травмы. Но жандармы-то, козлы, уроды безногие, где же они?!

— Десять!

Все тот же господин Лотт объяснил мне, что дуэльный пистолет при выстреле заметно подбрасывает вверх, и эта его особенность тоже снижает смертность среди дуэлянтов. Ну если целиться в грудь или голову, конечно. Мне, судя по уже пройденным десяти шагам из двенадцати да отсутствию жандармов, особенность эту придется использовать как раз в противоположных целях. Уж если стреляться, то шансы своего противника надо сводить к минимуму, так что целить я буду пониже, как раз с таким расчетом, чтобы попасть в грудь. Но жандармы — гады! Тараканы, блин, притравленные!