Михаил Казиник – Тайны гениев (страница 49)
И когда Сарра любовалась этим сказочным, чудным мальчишкой, этим Божественным чудом, она, наверное, не раз упрекала себя за тот давний смех, смех недоверия к Богу, к Его пророчествам, к Его обещаниям. Ведь Сарра знала, что Бог любит ее Авраама за кристальность, за послушание, за человечность.
Что может быть лучшей наградой Аврааму, чем этот мальчишечка? Любовь же Авраама к Исааку так велика, что его сердце готово выскочить из груди от неизбывной радости.
А какой Исаак умный, какой рассудительный, сколько в нем любви к отцу и матери!
Какой он красивый!
А теперь, когда ему уже 14 лет, то какой помощник по явился в доме! А сколько в нем доброты, сострадания!
Сарра знает, что Авраам любит сына своего больше всего на свете! И можно только представить себе, как радуется Сам Господь, глядя с высоты на эту счастливейшую семью – двух древних стариков, отдавших всю свою жизнь, все свои силы служению Богу и в немощной старости получивших от Него столь великую награду… А впрочем, вот и Он Сам, а точнее, Его глас:
«– Авраам!
– Вот я.
– Возьми сына твоего, единственного твоего, которого ты любишь, Исаака, и пойди в землю Мориа, и там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе».
(Все закавыченное – точные цитаты из Библии.)
И вот здесь я впервые прерываю рассказ.
Я не берусь судить о глубинном смысле Божьего замысла.
Я не могу прочитать это на языке оригинала, ибо не знаю иврита.
Я не могу оценивать этот эпизод (как, кстати, и многие другие) с точки зрения какой бы то ни было логики.
Да и слишком далеко во времени отстоят от нас описанные в Святом Писании события.
С точки зрения религиозного мышления логика этого эпизода состоит в том, что Бог испытывает Авраама, глубину его веры и (как сейчас бы сказали) преданности Богу.
Но, как бы то ни было, я не в силах, да у меня просто не хватит воображения, описать мысли, состояние Авраама, получившего это указание от Бога. Что происходило в его душе? Почему он не сошел с ума?
Ведь с точки зрения современной психологии, подобная ситуация за предельна для человеческих нервов, для способности психического выживания. Особенно если учесть, что Аврааму уже больше ста лет. Но вернемся к описанию событий. И посмотрим, что сказано в Ветхом Завете о реакции Авраама на приказ сжечь сына.
Для большего эффекта повторим последнюю фразу и тотчас же пойдем дальше.
«…И там принеси его во всесожжение на одной из гор, о которой Я скажу тебе.
Авраам встал рано утром, оседлал осла своего, взял с собою двоих из отроков своих и Исаака, сына своего; наколол дров для всесожжения и, встав, пошел на место, о котором сказал ему Бог».
Прерываю рассказ, чтобы прокомментировать: об этом написано так, словно Авраам каждую неделю сжигает по одному из своих сыновей: «Наутро… встал… оседлал осла… наколол дров для все сожжения… (!) и… пошел…»
Но читаем дальше:
«На третий день (!!!) (это значит, что три дня шел с сознанием, что идет сжигать своего сына! –
Одно из двух: или Авраам в глубине души не верит в то, что Бог требует этой жертвы, когда он говорит о возвращении, или он заботится о психике двух мальчишек, которых взял с собой. И, конечно же, о сыне, которому через несколько минут предстоит умереть от его, отцовской, руки, но который должен осознать это только в последнюю секунду.
«И взял Авраам дрова для всесожжения, и возложил на Исаака, сына своего (какая аналогия с Христом, несущим свой крест! –
И начал Исаак говорить Аврааму, отцу своему, и сказал: отец мой! Он отвечал: вот я, сын мой». (Здесь я несколько забегаю вперед, речь об этом пой дет ниже, но обратите внимание на этот момент: по мере приближения ко времени и месту убийства отцом сына идет постоянное напоминание об их родственных отношениях, что еще больше обостряет сверхъестественную трагедийность ситуации.)
И вот приближение к месту жертвоприношения, а по пути – разговор не вероятной психологической силы, комментировать который я не смогу – это лежит за пределами моих литературных возможностей: «Он (Исаак) сказал: вот огонь и дрова, где же агнец для всесожжения? Авраам сказал: Бог усмотрит Себе агнца для всесожжения, сын мой. И шли далее (курсив Библии. –
И пришли на место, о котором сказал ему Бог; и устроил там Авраам жертвенник, разложил дрова и, связав сына своего Исаака, положил его на жертвенник поверх дров.
И простер Авраам руку свою, и взял нож, чтобы заколоть сына своего. Но Ангел Господень воззвал к нему с неба и сказал: Авраам! Авраам! Он сказал: вот я.
Ангел сказал: не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ни чего; ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня».
Не кажется ли вам, дорогие читатели, что перед вами – один из самых драматичных и страшных эпизодов мировой литературы?
Через тысячи лет после этого появятся трагедии Шекспира.
Но герои этих трагедий дают волю своим страданиям, находя слова для своих чувств.
Вчитайтесь в несколько примеров из «Гамлета» и «Отелло» и обратите внимание, насколько близко к сердцу воспринимают шекспировские герои потрясения и какие невероятные слова находят они, чтобы выразить весь свой ужас.
Потрясенная убийством Полония, его дочь Офелия сходит с ума.
Потрясенный убийством отца и сумасшествием своей сестры, Лаэрт про износит монолог, гениально раскрывающий всю силу его страданий:
Гамлет, увидав Офелию мертвой, реагирует так:
После смерти Гамлета его друг Горацио обращается к Фортинбрасу:
В трагедии «Отелло» Эмилия, увидев, что Отелло задушил безвинную Дездемону, говорит в последние секунды перед смертью о невинности Дез демоны:
Отелло, узнав, что он – убийца безвинной жены своей, реагирует так:
Совсем иное – в Ветхом Завете. Здесь реакции героев не описаны. А если бы описать? Мне кажется, это невозможно.