Михаил Каштанов – Союз нерушимый (страница 28)
Снова рука поднимает телефонную трубку.
— Соедините меня с Фрунзе.
Голос спокоен. Словно и не было бессонной ночи.
— Так, комиссар. Чувствую, упустили мы что-то, а что именно не пойму. А, вот, «экономическое самообразование». Вот интересно, а как мы с тобой наших бойцов «экономически самообразовывать» будем? Да наш «куркуль» Онищенко нас самих с тобой так самообразует, как на сковородке плясать будем. Помнишь, в прошлом году какую он нам нервотрёпку с подоходным налогом устроил? Нет, черт те что, о чем там эти составители думают?! Хоть бы лекторов каких предусмотрели.
Слащёв с чувством хлопнул ладонью по пакету с присланным из округа «Планом ППР». ППР — партийно-политическая работа. Тихий ужас строевых командиров. И не выполнить нельзя, и толку как с козла молока. В боевой подготовке, в смысле. Можно, конечно, спихнуть этот геморрой на замполита и забыть: ты замполит — тебе и отдуваться. Только не по-товарищески это: «Славка человек ответственный, выполнит и слова не скажет, а с какими глазами потом с ним разговаривать? Да и считать политическое воспитание бойцов бестолковым занятием может только идиот. Или карьерист, что для армии еще хуже. А что, оттарабанил без раздумий решения очередного съезда, галочку в отчете поставил — получи очередную звездочку. А то, что при таком подходе бойцы из сознательных защитников Родины превращаются в равнодушный электорат, дело малоинтересное. Для карьеры, а не для Родины. Потому, что в критический для страны момент армия не встаёт на защиту завоеваний социализма, а молчаливо принимает «общечеловеческие ценности», будь они не ладны».
Мысли, внезапно нахлынувшие потоком, были злые, резкие, требующие немедленных действий. Сколько уже лет Александр живёт в новом мире и новой жизнью, но вспоминать о «прошлом будущем» спокойно не может. Тем более сейчас, когда сама жизнь даёт человеку возможность действовать и своим активным участием менять её, насколько это в его силах. «Черт возьми, а если бы тогда был я командиром подобного отряда, разве допустили бы мы развала Союза?! Разве дали бы мы хоть один шанс этим скотам установить их свободу? Свободу для пидорасов, кайло им в задницу! Разве стали бы терпеть весь тот беспредел, который творился на наших глазах?! Стоп, не ври сам себе — ни черта бы мы не сделали. Хотя могли. И люди были и отряды, сам же видел, как волкодавов из ГРУ дрессируют. Тогда почему же не сделали? Ну, были вначале и недоумение, и растерянность — разве можно ТАК?! А потом, когда растерянность прошла? А потом было навязанное — «мой дом — моя крепость» и ничего за его стенами меня не интересует. Вот на этом безразличии к тому, что происходит в стране и вокруг нас «эти» и сыграли. А сейчас люди другие, страна другая, потому и мысли такие возникают. Пароход черт знает где, во льдах застрял — вся страна переживает, очереди из желающих поучаствовать в спасении. А тогда? Чернобыль рванул: основная беда — как бы меня туда не послали. А потом пришел охотник и начал твою нору керосином заливать. И если ты хомяк — сиди и глотай отраву, сам виноват. Жди, когда охотнику надоест или керосин закончится.
Развал произошел еще раньше, когда власть стала сама по себе, народ сам по себе, а каждый отдельный человек сам по себе. Тогда, когда колбаса или импортная шмотка стали самоцелью. И все поползло. А дальше — больше.
Это до какой же ступени развала дошло государство, в котором солдат защищают комитеты солдатских матерей?! Да что же это за солдаты такие, которые не мать защищают, а у мамки в подоле прячутся?! Защитника страны защищает мать, настолько государству наплевать на свою армию. Да и на свою ли? Где и когда оккупант беспокоился о туземных полицаях? Если власть допускает до решения армейских проблем комитеты и всяких там правозащитников, значит, не считает она армию своей защитницей и намеренно её разваливает. Значит, власть эта инородная, пришлая и оккупационная. И как в таком случае ОБЯЗАНА поступить армия, если она защищает страну? Но где тогда взять ответственных командиров, если десятилетиями солдат не воспитывали, а упорно и сознательно превращали в электорат? Каковы воспитатели, таковы и воспитуемые. Когда же это началось»?
Александр подошел к окну и, опершись на подоконник, посмотрел на лес. Неторопливо размял папиросу и закурил, стряхивая пепел в банку из-под тушенки, привешенную под подоконником. Вспомнил рассказы отца. Настоящего отца. В период хрущевской реформы армии того помотало по разным частям — был он и минометчиком, и ракетчиком, и даже лётчиком. В полном соответствии с шараханьями «дорогого Никиты Сергеевича». После возвращения с Кубы, где в период Карибского кризиса отец находился со своим зенитно-ракетным дивизионом, его «переквалифицировали» в минометчики, назначив замом по тылу. Поскольку даже до тухлых мозгов горе реформаторов доходило, что ракета это не миномет и грамотно командовать минометным расчетом ракетчик не сможет. Много отец рассказывал из той поры. И про плачущих моряков, когда на их глазах прямо на стапелях резались на металлолом боевые корабли. И про лётчиков, прощающихся со своими самолётами. И про танкистов, и про пехотинцев и… про многих рассказывал отец. И про себя: «И вот, значит, вышли мы на учения. Осень, земля мокрая и уже холодная. У взводных палаток пол хоть и двойной, а чуточный. Раскладушек или матрацев на учениях не положено. Ну, мне командир и говорит — «слышь, служба тыла, мы, помнишь, поле колхозное с соломой проезжали. Съезди, договорись. Хоть соломы подстелем, чтобы наши орлы хозяйство себе не отморозили». Еду я, значит, на поле. Там как раз сторож колхозный с объездом. Я ему:
— Отец, как бы нам соломки раздобыть для бойцов, чтобы не поморозились? Не возражаешь?
— Я-то не возражаю, но лучше бы вам, ребята, с председателем договориться.
Едем к председателю, а тот — ни в какую. Меня, дескать, в райкоме с потрохами сожрут за растрату. Я тогда с другой стороны захожу:
— А что, товарищ председатель, сын у тебя есть? Служит?
— Конечно, служит. В сибирском округе, артиллерист.
— А как ты думаешь, товарищ председатель, вот переночует у тебя разок сын на голой земле, внуки у тебя будут?
— Знаешь что, капитан. Ты солому укради. За кражу-то с меня почти не спросят, а сам дать не могу, посадят. Понимаешь?
Едем назад, на поле. Сторож ждет.
— Ну, что, разрешил?
— Так точно, разрешил украсть.
— То-то и оно. Ну, давай, воруй. А я покараулю».
Слащёв аккуратно стряхнул в банку незаметно выросший столбик пепла и глубоко затянулся. Воспоминаниями делу не поможешь, но и забывать их нельзя. Иначе снова можно наступить на те же грабли.
— Кончай психовать, командир. Найду я тебе лектора. Всем лекторам лектора. Заместитель наркома финансов тебя устроит?
— Чего это ты решил, что я психую?
— Да у нас каждая собака знает, что когда командир пальцем по мундштуку папиросы стучать начинает — будет буря. Ну, или внеплановый кросс с полной выкладкой. Народная примета такая. Нет, точно надо будет попов на валерьяновые капли раскулачить, а то все нервы себе сожжешь. С чем супостата воевать будешь?
— На спирту, хоть, капли-то, товарищ старший помощник младшего ветеринара?
— А как же!
— Тогда литра три давай, ежедневно. Кроме шуток, какой еще заместитель наркома?
— Зверев, Арсений Григорьевич. Правда, он назначен заочно, так сказать. Сейчас он Пролетарским районом в Москве командует по финансовой части. Вот, после выборов пост сдаст и в замнаркома двинет. А там один шаг и до наркома.
— Обалдеть. А Чубарь куда же? И откуда ты Зверева знаешь?
— Есть мнение, что Чубарь не справляется. И не оправдал доверия — слишком много замечаний к его работе. К тому же, близкий друг Раковского и Косиора. Собственно, товарищ Сталин еще в 32-м году, когда Чубарь народным хозяйством Украины руководил, отметил его «преступно-легкомысленное отношение к делу». Дали возможность исправиться — не внял. Так что…. Ну, это мне Зверев «по секрету» растолковал. А Зверева я давно знаю, еще с 32-го. Мы из Хабаровска в Москву в одном купе ехали. Я за назначением, а он из командировки возвращался. Поезд из Хабаровска до Москвы долго идёт, вот и познакомились.
Боевая подготовка в отряде продолжалась своей чередой, но Слащёв замечал, что сам с нетерпением ожидает приезда будущего наркома финансов. Он помнил, что Зверев на самом деле был выдающимся экономистом и прекрасно понимал, как и для чего существует зло, называемое деньгами. И еще ему было любопытно, каким образом в советской экономической школе, воспитавшей Зверева, могло родиться уродство, которое потом люди назовут гайдарщиной. Как она могла породить существо, не способное самостоятельно найти выход из парка Горького, но ставшее вдруг «выдающимся экономистом современности»? Ну, какие-такие «выдающиеся» мысли могли появиться в башке урода, воспитанного «хорошей еврейской семьёй»? Именно в башке, потому что назвать подобный орган головой, значит обидеть очень многих людей. Если вообще не всех. Черт возьми, да этим существам вообще не знакомо слово «работать», так как у них может работать самое для них святое — деньги?!
В назначенный день замполит смотался на отрядном «Опеле» в Псков и к обеду привёз в расположение невысокого крепыша в круглых очках. После положенного обеда вместе с гостем обсудили план лекции.