Михаил Карусаттва – Домик у моря. Из цикла «Рассказы в стиле дзен» (страница 9)

– Никак нет! – вскрикнул Чугунок. – Тур-бина! Турбина! – И опрометью бросился на корму, прихватив мясорубку. Там ловко умостил её, как подвесной лодочный мотор, закрепив болтами на борту, и привычно крутанул рукоятку. За кормой вспенился океан, трибуна задрала нос и, подталкивая Эле-Фантика, рассекающего волны хоботом, устремилась вперёд, как быстроходный турбинный катер.

Уже вулкан остался далеко позади – какой-то мухоморный гриб, чёрная шляпка на огненно-оранжевой ножке, – а Чугунок всё крутил и крутил без устали рукоятку мясорубки. Шхуна «Трибуна» летела, чуть касаясь океана, будто на подводных крыльях.

– Ну, брат Чугунок! – растроганно сказал кокпитан. – Теперь ты не просто кухарь-ухарь, а ещё и моторист! Твой папа Горшок должен тобой гордиться! Вот тебе самое дорогое, что у меня есть, – эта древняя фамильная сковородка с моим гербом!

Счастливый кухарь-ухарь-моторист отдал честь и так крутанул рукоятку, что трибуна всё же оторвалась от воды и пролетела несколько миль над океаном, догоняя закатное солнце.

Последний привет

Настала полновесная ночь, когда так и тянет оттолкнуться и упорхнуть с земли к звёздам, в эту вогнутую бездонность. Вся команда так и поступила. Все спали, включая Эле-Фантика, кокпитана и кухаря-ухаря-моториста.

Раскалённая мясорубка остывала, и шхуна «Трибуна» без двигателя то ли шла потихоньку, то ли вообще замерла, прислушиваясь к невероятной тишине, за которой, по правде, всегда прячутся нежданные звуки и события.

И вот блеснуло вдруг позади зарево на полнеба и пол-океана, а вскоре весь мир заполнил страшный долгий чёрный грохот без единого просвета. Уже казалось, это навсегда. Но постепенно стало слышно, как скрипят и гнутся доски палубы, и гвозди выскакивают, стрекоча, будто кузнечики, и сковорода с фамильным гербом гудит глубоким басом, и господин Белуга беззвучно мечет икру, и нарастает пронзительный нестерпимый воздушный свист в четыре дудки.

– Ложись!!! – заорал кокпитан Гусиные Лапки, затыкая уши.

Трибуна подпрыгнула от мощного удара, и свист оборвался, как ножницами чикнули. Обморочная ночная тишь нахлынула. Только на корме трепетало медное пламя. Эле-Фантик первым, набрав воды в хобот, бросился тушить, да замер. Медное, но не пламя! Это сияли, влепившись в борт, четыре знакомые буквы – У, Н, Д, И.

– Последний привет от нашей старушки «Параундир»! – подбежал взволнованный кокпитан. – Если добавить «НА», получится «Ундина», то есть русалка. Хорошее название для новой шхуны-ресторана! Мы теперь не усидим на берегу, обойдём на «Ундине» все океанские закоулки и тупички! Правда, Чугунок?

– Никак да! – воскликнул кухарь-ухарь. – Это добрый знак!

– Глупости! – подал голос бледный, почти прозрачный, как медуза, господин Белуга. – Вулкан – это пупок земли, завязанный в незапамятные времена! И это не к добру, когда он взрывается! «Ун-ди» – страшное предупреждение! На вулканическом языке означает, что один-два дня осталось до конца света! И нечего тут добавить…

– Могу добавить! – весело крякнул кокпитан. – У нашего градоначальника день-через день конец света!

Однако все на трибуне притихли и только смотрели, как угасает медное сияние букв, и звёзды, кажется, убегают всё дальше и дальше, оставляя на произвол судьбы маленькую землю.

Пупки земные и небесные

Эле-Фантик размышлял, что же будет, если пупок развяжется, – не вывернется ли земля наизнанку?

– Ничего страшного! – загоготал кокпитан Гусиные Лапки. – Откроются новые просторы! Земля наша будет совершенно плоской, как блин без начинки, – можно пройти от края до края и вниз заглянуть, кто там ходит?

– Всегда была плоской, – вмешался мрачный господин Белуга. – Плоская и складная, как этот веер.… Вот скоро – раз-два! – и сложится…

– Никак нет! – кухарь-ухарь Чугунок давно уж хотел вставить слово. – Пупок никогда не развяжется! Вы видели, чтобы у кого-нибудь развязывался!?

В переполненной голове Эле-Фантика не помещались все эти рассуждения. Чтобы не выглядеть совсем отсталым, он спросил:

– Если есть пупок на земле, может, есть и на небе?

– А как же! Множество пупков! – прищурился на звёзды господин Белуга. – Но один всё же – главный. Где-то там, – указал он длинным пальцем на созвездие Льва.

– Не забивайте юноше голову! – крякнул кокпитан.

Но градоначальник не унимался. Расхаживал в ночи по палубе «Трибуны», приседал, подпрыгивал, взмахивал руками или плечом, будто отпихивал невидимое, а именно – толкал речь.

– Повсюду пупки! Небесные прикрывают и удерживают хаос и бездну. И у океана свой пуп, которым он дышит, поэтому приливы и отливы. Пупок – это всякое средоточие жизни. Когда что-то создано, требуется в последнюю очередь завязать на этом создании пупок – иначе никак нельзя! Всё расползётся!

Он подошёл к Эле-Фантику и доверительно шепнул на ухо:

– У меня, кстати, пупок двойного плетения, на долгие годы. У каждого на свой лад завязан. Чем крепче, тем дольше жизнь. Да, в пупке много чего заложено! Вот надави на свой и загадай любое желание – к примеру, хочу быть завтра в Панамке! Засыпай, и всё исполнится…

Слонёнок под шелест вееров и опахал и без того уже задрёмывал. В чёрном небе меж звёзд виделось ему множество дивных узорчатых пупков, за которыми скрывалось неведомо что – совсем другие миры, круглые, плоские, квадратные, треугольные и складные, как крылья колибри. Особенно пристально вглядывался Эле-Фантик в пупок созвездия Льва, и различил, наконец, за ним знакомые берега и город Панамку, и папу Ваню, и маму Толстушку с новой пальмовой метёлкой, и девочку Марусю – почему-то с хоботом и слоновьими ушами. Все стояли на пристани, поджидая шхуну «Трибуна».

Их не ждали

Многие, конечно, особенно господин Белуга, думали, подплывая ранним нежно-розовым утром к Панамке, что на причале уже собрался весь город – духовой и струнный оркестры, приветственные слова, сложенные из роз, хлеб да соль, ордена да медали…

Градоначальник припоминал речь, приснившуюся на шхуне «Трибуна», – таких правдивых и трогательных речей он в жизни не произносил. А сейчас пришлась бы кстати.

Однако по причалу метались лишь носильщики, ошарашенные надвигавшейся трибуной с вееро-опахальной командой. Да несколько рыбаков спешно сматывали удочки.

Жизнь в Панамке шла своим чередом. Если кто и верил в чудесное возвращение унесённых ураганом, то старался не испытывать напрасно эту веру ежедневным хождением на берег моря и гляденьем до слёз на пустой горизонт. Если и ожидали, то дома, оберегая надежду.

Господин Белуга был очень раздосадован таким холодным приёмом. Он-то думал, – панамкинцы только и делают, что горестно торчат у берега по шею в воде, поджидая своего градоначальника.

– Вот вам и конец света! – ворчал господин Белуга. – Вернулись из дальних странствий, едва живы, и, представьте, – всем начхать!

– Мы же не по расписанию! – загоготал кокпитан. – Ни телеграммы, ни почтового голубя, ни бутылки от нас с запиской – мол, будем такого-то, во столько-то!

– Конечно, – кивнул градоначальник, – но кто-то за это должен ответить! Я введу новый закон – чтобы трибуны встречать ежедневно, круглосуточно, без всякого расписания.

Они уже пришвартовались, бросили все четыре якоря, и сходили на берег, обмахиваясь по привычке веерами и опахалами.

– Глядите! Это же мой папа Ваня! – подбежал Эле-Фантик к ближайшему киоску, на котором красовался портрет в громадной панаме с подписью: «Папа Ваня знает, как носить нашу Панамку! С ним победим любой ураган!»

Папа Ваня был расклеен повсюду. Скромное выражение глаз под панамой, прикрывавшей уши. А из хобота струятся плакатные буквы: «Вот мы и заметили слона!»,

«Он выведет в люди!»

У господина Белуги перехватило дыхание:

– Конец света, – лепетал он. – Земля сложилась, и всё наизнанку. Переворот!

– Ничего подобного! Всё по правилам, – возразил какой-то невзрачный носильщик. – Папу Ваню единогласно избрали новым градоначальником. Может, вам чего поднести?

– Да-да, – прошептал господин Белуга. – Поднеси меня до дому…

Незаметно все прибывшие разбрелись по улицам Панамки – каждый в свою сторону. Только кокпитан Сковорода по прозвищу Гусиные Лапки и кухарь-ухарь Чугунок Горшкович остались на трибуне, прикидывая, возможно ли переделать её в океанский ресторан быстроходного питания, хватит ли на это жемчужного ожерелья с острова Быка.

Мытьё ушей

Эле-Фантик брёл домой, как во сне. Он плохо слышал и соображал. С каждой стены глядел папа Ваня, какой-то усохший, как вяленый банан. Да и сам город Панамка заметно съёжился. Длинные улицы стали вдвое короче, а на короткие хватало трёх шагов.

Но когда завернул в свой двор, всё будто бы заново распахнулось, выросло и окрепло – на скамейке под фиговым деревом сидела мама Толстушка, похудевшая, но точь-в-точь такая, какая укладывала вечерами спать, а по утрам будила и подавала салат из свежей метёлки.

Подняв глаза и увидав родные уши, она бросилась к Эле-Фантику, как ураган, опрокинув скамейку и едва не сокрушив фиговое дерево, с которого обрушились все плоды, килограммов на сто. Так что и мама и Эле-Фантик сразу приобрели приятно-синеватый фиговый оттенок.

– Эле, – приговаривала мама Толстушка, нежно осыпая его пылью из хобота, как это делают все слоны в минуты восторга. – Эле! Я знала, я верила, как только поспеют фиги, сто килограммов, ты вернёшься, мой маленький Эле!