Михаил Калашников – Летом сорок второго (страница 35)
– Так я ему напомню…
Повалив ударом кулака Клейста на землю, скотник принялся топтать его, приговаривая:
– Вспоминай, гадина! Самую малость войлока у тебя попросил, а ты меня за то по морде! Вспоминай, выродок…
Клейст на удары отзывался слабым стоном. Скотник склонился над ним и, стащив с его ног валенки, сказал:
– Вот теперь ты попробуй, как оно по морозу да без обувки.
В дверях стоял уже другой колхозник средних лет, со своим «прошением».
– Сейчас и я ему память прочищу, – начал он тихо. – По октябрю месяцу, когда молотьба кончилась, я за своим пайком пришел, а ты мне: «Ваша власть за Доном, там хлеба и спрашивай». А ведь у меня с ребятишками на два центнера трудодней скопилось. Власть-то наша из-за Дона вернулась, да только трудодни те, в фашистском «колхозе» заработанные, нашей властью не считаются. Как прикажешь весны дожидаться?
Клейст угрюмо взирал на «просителя» и молчал.
Потом в каморку приходили еще: обиженные Клейстом или просто жадные до расправы. Среди них были и те, кто не мог простить Клейсту предательства. Но было ли оно? Рожденный немцем и остававшийся им все годы, прожитые в России, был ли для него факт сотрудничества шагом к предательству? Скорее всего, нет. А вот для людей, с которыми он прожил бок о бок много лет, трудился, праздновал, скорбел и радовался, для тех людей, что стали считать его за своего, наверное, да.
Поутру Тамара, как всегда, отправилась вдоль дубовой рощи к ставку за водой. На белой пелене она заметила кусок кровавого мяса, а всмотревшись, поняла – это был человеческий язык. Чуть дальше валялась отрезанная голова, а еще дальше – принадлежавшее ей когда-то тело. В изуродованной голове невозможно было узнать Клейста. Жители совхоза, среди которых было немало белогорцев, ночью устроили над Клейстом жестокий самосуд. Труп бывшего австрийского военнопленного, ставшего советским гражданином и принявшего с православием имя Борис Михайлович, побывавшего арендатором подворья Воскресенского монастыря и угодившего на десять лет в ГУЛАГ за возобновление духовного паломничества в Белогорских пещерах, пролежал у рощи весь день и исчез только на следующее утро.
Говорили, что ночью его схоронили жена и сын.
Глава 35
Минуло полнедели с тех пор, как отгремели последние выстрелы в здешних местах. Из Белогорья стали приходить первые смельчаки, которым не терпелось взглянуть на родное подворье. Соседка по дому, Мария Гойкалова, тоже выселенная из Белогорья, пришла к Ольге с вестью, что в совхозе видели ее мужа. Тамара выбежала на улицу и у калитки встретила отца.
– Да как же ты тут, родной? – спрашивала Ольга, не веря свалившемуся счастью.
– По-хорошему, Ольга, я домой должен был еще летом вернуться. Выяснили, что по годам я мобилизации не подхожу, ну и отпустили через неделю на все четыре стороны. Я вернулся, а за Доном уже немец. Так в Дуванке на постое и остался. Бывало, подойду к военным, говорю: «Братки, дайте в бинокль погляжу, цела ли моя хата?» Они дают. Вижу – стоит наша саманочка[46] . А уж как снег лег – пропала. Видать, сгорела в перестрелке. Я сегодня перебрался на нашу сторону, у Засола еще с июля баржа стоит, так я попутно в ней сумку соли набрал, в выходе нашем оставил. Пришел во двор – от хаты и следа не осталось. Только кровать наша железная закопченная стоит. У Слюсаревых спросил, где вас искать. Подсказали мне, вот и пришел.
– А они уже в Белогорье? – удивилась Ольга.
– Ага. Начали люди потихоньку возвращаться.
– Выходит, не зря я сегодня Витьку домой послала.
– Так Витьку-то я встретил! Да. В Андреевке с ним виделись. Про соль ему сказал, велел меня дома дожидаться. Ничего, станем к кому-нибудь на постой, у кого хата уцелела. Начнем отстраиваться.
Молчавший до этого Сергей Гаврилович молвил:
– Пойду и я. Вернусь в Лиски, может, возьмут меня на прежнюю должность.
Александр Иванович протянул ему руку, крепко пожал:
– Спасибо, Сергей. Семейство мое в целости сохранил…
Он порывисто обнял шурина, ставшего на полгода вместо отца его детям.
Узнав, что семья не имеет теплой одежды и детям даже не в чем выбежать на двор, Александр Иванович решил идти за трофеями к местам боев. На следующий день они с Тамарой отправились к «Опыту», где, как слышали от людей, побило много немцев. Войска ушли дальше на запад, вслед за отступавшим противником, но еще долго бродили по хуторам и окрестностям полуживые, похожие на привидения, закоченевшие и раненые дезертиры или случайно отставшие от своих вражеские солдаты. Они были безобидные, но все же отпускать Тамару одну Ольга не решилась.
За селом склон чернел от мертвых тел. Улицы «Опыта» загораживали груды брошенных дальнобойных орудий, грузовиков, автобусов, гусеничных тягачей и колесных тракторов. У огромной пушки прислонилась поленница из раздетых догола и поставленных на головы закоченевших трупов. Неподалеку хлопали взрывы, и Тамара ежилась, думая, что это отстреливаются оккупанты. Оказалось, местные мальчишки рвали валявшиеся повсюду гранаты. Наверное, и «шутка» с трупами была делом их рук.
В разбитой школе оконные проемы были завешены плащ-палатками, а во дворе валялось множество трупов. Сняв одну плащ-палатку, Александр Иванович подошел к лежавшему мертвому телу. Толстый немец, с зиявшей на затылке раной, распластался на животе, раскинув в стороны руки. Журавлеву с трудом удалось вытряхнуть его из шинели.
Из ранцев Александр Иванович вытряхивал бесполезное солдатское барахло: котелки, кружки, патроны, гранаты, заскорузлые от грязи портянки, молитвенники на тонкой бумаге, рисованный жирными мазками портрет Муссолини. В одном рюкзаке попалась целая сувенирная лавка – на снег выпала фотография полувековой давности на плотном картоне, с важным усачом в аксельбантах, средних размеров икона в серебряном окладе, старинного вида часы на цепочке, Георгиевский крест и обломок мела с зубчатым отпечатком вымершей мезозойской твари. Владелец ранца надеялся украсить свой дом необычной атрибутикой, добытой в далекой варварской стране.
Бойня у «Опыта» поглотила много разноплеменных солдат. Были здесь и экзотичные жертвы войны. Вместе с прочими тыловыми службами сюда попал отступавший из Россоши офицерский публичный дом, знаменитый тем, что контингент в нем вербовался из уроженок далекой Триполитании. Диким контрастом горели их яркие арабские одежды, пестрые шали и кричащие украшения на фоне унылых российских снегов.
Тамара с отцом были не одиноки, бродили средь трупов и другие охочие до трофеев люди, слышались разговоры:
– Как зашли наши в село, так я мальцов от окон оторвать не могла. Наши танки стали рядком, а итальянцы выдохлись на гору-то лезть. Лупанули наши с танковых пулеметов, так те прямо снопами и повалились. Вон, вся гора ими устлана.
– Глянь-ка, у немецких дамочек, где только сережек нету: и в ушах, и в носе, и в глазу даже.
– Да с чего ты взял, что немки они? Морды черные, как у цыганок.
– А видали, что за сани у наших? Что ты!
– То не нашенские, то американцы по ленд-лизу нам поставляют.
– Не знаешь – так помолчи. Сибиряки нас освобождали, вот у них там, в Сибири, все на таких аэросанях летают.
– Детвора-то рада на чудо-санях прокатиться.
Много сновало мальчишек. Их не интересовала простая одежка. В первый день тишины пацанва удовлетворила оружейный голод. Когда сараи были забиты карабинами и патронами, мальчишки осмелели и стали обшаривать трупы. В ход шли часы и браслеты, цепочки, медальоны, прочие побрякушки. На глазах Тамары один молчаливый малец лет двенадцати вынул у мертвой арабки серьги из ушей. Нагнувшись над другой, он увидел, как от кольца, продетого в нижней губе, цепочка гирляндой тянется к ушной серьге, а кольцо, торчащее из левой ноздри, соединено цепочкой с кольцом, пробившим выщипанную бровь. Малец вытащил все это из окоченевшего лица и даже не поморщился. Еще бы, после того, что он пережил третьего дня, его трудно было испугать.
Это был первый день, когда перестрелка стихла и люди, населявшие «Опыт», стали осторожно выбираться из подвалов. На улицах было безлюдно. Красноармейцы ушли вслед за бежавшим врагом. Когда в сарае молчаливого мальца вырос арсенал от драгоценного «вальтера» до громоздкого пулемета, он в первый раз решился приподнять манжет кителя на помертвевшем немецком запястье. В лучах раннего зимнего солнца блеснул заветный циферблат. Дальше пошло как по маслу. Уже к обеду малец набил трофеями вместительное решето. Присыпав трофеи дранкой, он поставил решето на полку над входной дверью и задернул занавеску. Под вечер, забредя в камыши, малец обнаружил еще не обобранные трупы. Задрав рукав немецкой шинели, он уцепился за ремешок часов, но «покойник», внезапно открыв глаза, ожил и ухватил помертвевшей рукой детское запястье. Как малец бежал к дому, крича от ужаса онемевшей глоткой, он и сам не помнил, а оказавшись в родном углу, со страху завалился спать и очнулся лишь через сутки. С того дня трупов он не боялся. Да и стоило ли бояться чего-то, когда столько случилось за эти страшные полгода?
Он со страхом смотрел на отступавшую Красную армию, прятался от вражеских бомбардировок и боялся той минуты, когда придут немцы. Но вот пришли они, и он заметил, что не все в его селе так уж боятся их. Он запомнил, как иные крестьянки выходили с иконами, завернутыми в вышитые рушники, и кланялись шагавшим мимо немецким солдатам. За спиной он слышал: «У, федоровцы проклятые… сектанты… врага хлебом-солью встречают» – и помнил свои чувства: хотелось подкрасться к такой бабе и врезать ей хорошенько по затылку.