Михаил Ивин – Некто или нечто? (страница 2)
Табак распространялся с завидной быстротой, уже не как цветочное растение, а как одурманивающее зелье. А вот картофель и томаты, завезенные из Америки в ту же эпоху, что и табак, кое-где в Старом Свете власти силой принуждали разводить и потреблять в пищу.
Табак, томат и картофель принадлежат к одному семейству пасленовых (в этом же семействе дурман, белладонна, белена и много других ядовитых растений). Но если картофель в конечном счете стал для миллионов людей вторым хлебом, если томат — помидор, богатый витаминами, истинное украшение стола, то вот табак давно уличен, как опаснейший отравитель. Одной капли химически чистого никотина— яда, содержащегося в табаке, достаточно, чтобы умертвить человека.
В 1604 году английский король Джеймс выпустил «контрпропозицию табаку». Курение, говорится в этом документе, «обычай, отвратительный для глаза, ненавистный для носа, вредный для груди, опасный для легких; в черном табачном дыме — ближайшее сходство с дымом преисподней». Ходили слухи, будто взрыв королевского негодования вызван был тем, что Джеймсу, когда он решился сделать затяжку, подсунули вместо легкого табачку злейшей рубленой махорки. Как бы там ни было, «контрпропозиция» не возымела никакого действия. Переняв у ацтеков загнутые трубки, англичане дымили вовсю и у себя дома, и на всех океанах, и в портовых кабачках.
Возможно, что не так бы легко распространялся табак в Старом Свете, если бы правители европейских стран в конце концов не усмотрели здесь большой для себя выгоды. Чем наказывать тех, кто разводит курительный табак, и тех, кто им торгует, чем предавать анафеме курильщиков, — не лучше ли брать с них со всех денежки в казну?! Так возникла табачная монополия — исключительное право государства разводить табак, либо взимать большие деньги с тех, кто это право перекупит. И табак стал теснить сады и виноградники, цветники и огороды. Под табак отводят на юге Европы лучшие земли, овеваемые влажными морскими ветрами, которые этому растению весьма любы.
Дольше других стран стояла против табака Россия. Табачникам на Руси давали отведать кнута и отправляли на каторгу. Так продолжалось до воцарения Петра Первого, который в 1697 году издал указ, дозволяющий «всяких чинов людям табаком тороговать свободно». Сам Петр, пристрастившись к курению во время своего путешествия в Англию, не расставался с трубкой до конца жизни.
Через полтора века после издания петровского указа в России уже действовали 511 табачных фабрик. В Крыму, в Бессарабии, на юге Украины дельцы скупали лучшие земли — под табак.
Как и на другие растения, на табак нападали болезни, грозившие владельцам плантаций, а стало быть, и казне, большими убытками. Начали приискивать табаку лекарей. Одним из них и стал Дмитрий Ивановский. Еще в студенческие годы он ездил на табак со своим однокурсником Половцевым. Они изучали две болезни — пепелицу и рябуху, или оспу, табака; обе вызываются грибками, которые нетрудно обнаружить под микроскопом.
В конце века на табачных плантациях юга России появилась еще и третья болезнь. Ее иногда путали с рябухой: и при той и при другой болезни на листьях образуются пятна.
На табачных посадках Западной Европы эта третья болезнь появилась раньше. Она имела уже и название — мозаичная болезнь табака, которое придумал немецкий ученый Адольф Майер, работавший в Голландии. Он первый занялся в 1866 году изучением мозаики. Фермеры, разводившие табак, наговорили ему невесть что. Одни уверяли, будто пятна на листьях табака вызываются солнечными лучами; другие, уже совсем наоборот, причину болезни видели в холодных ночах; третьи доказывали, что все дело в парниках, где выращивается табачная рассада; наконец, отыскивались и такие, что объясняли появление мозаики колдовством.
Майер все это спокойно выслушивал, а затем садился к микроскопу. Без особого труда ему удалось доказать, что болезнь заразна: стоило ввести сок больного растения здоровому, и на нем через некоторое время обнаруживались признаки болезни. Сок больного табака терял свои заразные свойства, если Майер нагревал его до температуры, близкой к ста градусам. Ну, раз болезнь заразна, то должен отыскаться и возбудитель. Но изучение сока больных растений под микроскопом ничего Майеру не принесло — никаких возбудителей он не нашел.
Что же это все означает? Майер знал твердо, что ни солнечные лучи, ни холодные ночи, ни туманы не могут вызывать заразные болезни. В колдовство он тем паче не верил. Значит, надо продолжать поиски. Он поставил серию опытов, которые в наши дни кажутся наивными. Но ведь это происходило ровно сто лет назад.
Если под микроскопом в табачном соке не видно ни грибов, ни других паразитов, то болезнь, возможно, вызывается мельчайшими бактериями, которые неразличимы в микроскопе? И Майер стал заражать табачные растения попеременно различными бактериями: авось какая-нибудь из них вызовет появление мозаики. Когда и это не помогло, он попробовал втирать в листья табака голубиный помет, гнилые овощи, лежалый сыр — все то, что наверняка содержит множество разнообразных бактерий. Тщетно. Мозаичная болезнь табака вызывалась только соком растений, больных этой же болезнью. Майер пропустил зараженный сок через двойной слой фильтровальной бумаги, которая задерживает бактерии и всякие иные микроорганизмы… Да, сок после фильтрации утратил заразные свойства, Майер в этом убежден. Это лишний раз доказывает, что мозаичная болезнь вызывается каким-то неизвестным возбудителем.
На этом Майер закончил исследования мозаичной болезни табака и опубликовал результаты, не подозревая, что в своих выводах допустил неточность…
Итак, мозаичная болезнь табака дошла до юга России. В Петербург, в департамент земледелия и сельской промышленности пошли тревожные запросы. И, по предложению известного русского табаковода В. С. Щербачева, департамент командировал в 1890 году в Крым для изучения табачной мозаики Ивановского.
На сей раз он поехал один. Он обосновался в Никитском ботаническом саду, близ Ялты. Модный курорт с его соблазнами нисколько не привлекал молодого ученого. Да и некогда было ему. Он едва успевал спускаться под вечер к морю, чтобы искупаться после дня, проведенного на солнце.
Он знал работу Майера, однако начал свои исследования «от печки». Ведь майеровские опыты никем не повторялись.
Местные табаководы-татары рассказали ему, что мозаика (они называли ее «бозух» — болезнь) чаще появляется на тех полях, где табак сажают год за годом, не сменяя его другой культурой. Очевидно, возбудитель проникает в почву с опавших больных листьев?
Ивановский набрал больных листьев, измельчил их и заделал в почву рядом со здоровыми растениями. Через некоторое время на здоровых листьях появилась мозаика. Еще опыт — для полного подтверждения заразности мозаичной болезни: из растертых листьев больного растения Ивановский отжал через полотно сок. Потом он вооружился тоненькой стеклянной трубочкой; набирая в нее сок, он втыкал трубочку в жилку листа здорового растения. Так он ввел зараженный сок десяти здоровым растениям. На одиннадцатый день листья покрылись бледными пятнами, схожими с разводами на мраморе — верный признак мозаичной болезни.
Быть может, болезнь передается по наследству? Собрав семена больных и здоровых растений, он высеял те и другие отдельно, далеко друг от друга. Растения взошли, выросли и оказались все совершенно здоровы — и те, что от здоровых семян, и те, что от больных.
Ну так, ясно: болезнь заразна, по наследству не передается. Поищем возбудителя. Ивановский садится за микроскоп. На предметном стекле — капля табачного сока, выжатого из растения, больного мозаикой. Она чиста, прозрачна, как слеза младенца — никаких бактерий. Повторим. Еще и еще. Никаких бактерий, никаких грибков не обнаруживается даже при самом большом увеличении. Он просматривает не только сок, но и тонкие, сделанные острой бритвой, срезы больных листьев. Опять ничего.
Раз болезнь заразна, раз есть возбудитель, то надо же заставить его выдать себя. Бактерия, микроб, грибок — любой микроорганизм, попав в подходящую для него питательную среду, начинает бурно размножаться, образуя громадные колонии. Ученым конца прошлого века это было достаточно хорошо известно, наука уже владела методами искусственного разведения микроорганизмов.
Ивановский начал с обычного мясного бульона, пустив туда несколько капель сока, пораженного мозаичной болезнью. Проходили часы, дни, бульон оставался чистым, незамутненным. Возбудитель мозаики не желал в нем размножаться. Ивановский перепробовал затем разные питательные смеси, удовлетворяющие вкусам самых капризных микробов: агар, желатину и другие. Тот же результат. Вареный картофель — лакомство для некоторых микроорганизмов… Опять ничего.
Быть может, возбудитель мозаики питается только соком табачных листьев? Прибавим ко всем этим бульонам и смесям добрую порцию обычного табачного сока. Никакие ухищрения не помогают, возбудитель мозаики и тут не выдает себя, словно его нет вовсе.
Ивановский совсем извелся.
И без того тощий, он похудел еще больше от напряженной работы и от крымской жары. Служащие Никитского сада глядели на него кто с изумлением, кто с жалостью: оголтелый какой-то, можно ли так надрываться! А он никого не замечал вокруг. Да ведь любой человек, в котором бьется творческая жилка, повел бы себя примерно так же, как Ивановский: столкнувшись с загадочным явлением, попытался бы, пусть не с таким упорством, не так последовательно, но добиться истины.