Михаил Ишков – Тит Антонин Пий. Тени в Риме (страница 66)

На помощь пришел Марк Аврелий. Он поднялся и объявил:

– В настоящее время император занимается проверкой поступивших сведений об антигосударственном заговоре, в котором участвуют некоторые высокопоставленные и авторитетные лица.

Раздались возгласы: «какой заговор?!», «кто участвует?»…

Цивика Барбар, дядя Луция Вера, с места выкрикнул:

– Это подлая провокация! Где император? Почему его нет в зале? Почему он прячется от сенаторов?

Его поддержали несколько человек.

Деций Валерий Гомул выбежал на площадку перед возвышением, на котором располагались должностные лица.

– О каких заговорщиках идет речь? Назови имена! Кто здесь, – он обвел рукой переполненный зал, – заговорщик?

– Ты! – заявил Марк Аврелий и указал на него пальцем.

Гомул замер.

Марк Аврелий повернулся к Катилию и тихо предупредил:

– Либо сейчас, либо никогда.

Катилий все никак не мог справиться со ступором.

Гомул, почувствовав растерянность власти, вновь ожил:

– Отцы-сенаторы!..

Шум в зале нарастал, что грозило взрывом страстей, которые могли сломать весь заранее продуманный сценарий.

В этот момент из бокового прохода вышел император и не торопясь, величаво направился к своему месту.

Шум в зале стих.

Император уселся в курульное кресло, предназначенное для принцепса, и, указав пальцем на Гомула, подтвердил:

– Да, Деций, ты и есть один из главных заговорщиков.

Сенатор замер.

Появление императора, живого и невредимого, резко изменило настроение в зале.

Сразу осмелел Катилий. Он шагнул вперед и объявил о раскаянии. Только по недомыслию он принял участие в антигосударственном заговоре, во главе которого – он указал пальцем – стоит известный сенатор Публий Ацилий Аттиан.

Гомул трусцой поспешил занять свое место. Даже грозный Цивика, стараясь казаться незаметным, опустился на сиденье.

Все дальнейшее заняло не более часа.

Были зачитаны выдержки из писем, рассылаемых Аттианом в провинции – исключительно Аттианом! – признания Присциана и Руфа, в которых упоминался только прежний префект города, а также заявление гонца в Испанию, сознавшегося в том, что весть о разгроме Урбика была лживой.

Практически единодушным голосованием утвердили наказания государственным преступникам. Аттиана, его племянника и воинского начальника в провинции Сирия Квинтилия Руфа сенат приговорил к смертной казни. В постановлении было особо указано, что «отцы-сенаторы, дабы сохранить честь и достоинство Senatus populusque Romanus[44] обязывают их собственными руками исполнить приговор».

Аттиан с помертвевшим лицом выслушал вердикт – худшего наказания для себя он и придумать не смог бы. Даже быть удушенным руками палача казалось предпочтительнее, чем самоубийство. Это было более чем щедрое возмездие за все злодеяния, интриги и подлости, которые он совершил в жизни.

Дела его сообщников, так и не объявленные на заседании, Антонин Пий амнистировал собственным повелением.

Это решение сенаторы встретили бурной овацией. Аплодировали все, особенно старались Деций Валерий Гомул, Марк Цивика Барбар, Теренций Генциан и Платорий Непот.

Глава 7

Удивительно, но после странного, шокирующего решения сената ограничиться тремя смертями резко сократился поток доносов, особенно анонимных, запрещенных Траяном, а также слезливых жалоб, просьб о вспомоществовании, которыми была завалена императорская канцелярия. Заметно уменьшилось и количество судебных тяжб о дележе собственности и наследств.

Спустя неделю город утих окончательно. Сгинули тени и прочая ночная нечисть, затаились стриги и лемуры. Даже бандиты, прятавшиеся в Помптинских болотах и в Невиевой роще, находившейся в паре лиг от города, умерили пыл и начали обходить Рим стороной. На улицах теперь дежурили все назначенные полицейские когорты, в которых насчитывалось около трех тысяч человек, совместно с пожарниками-вигилами, взявшихся за исполнение своих обязанностей.

Сократилось число пожаров городе, о чем радостно завопили старухи на форуме.

Откладываемая казнь приговоренных заговорщиков состоялась в разное время.

Первым оказался Аттиан.

Катилий Север с трудом дождался негласного приказа императора и сразу, в сопровождении двух преторианских центурионов, которые в случае чего должны были помочь сенатору расстаться с жизнью, поспешил к Аттиану.

Поторопиться его заставило осознание шаткости своего положения. Катилий понимал, что шансов сохранить третий по значению в государстве пост у него не было, оставалось только сохранить хотя бы осколки честного имени, а то мало ли – сегодня простили, а завтра… Он помнил свой последний разговор с Марком. От этих философов, озабоченных исполнением долга, всего можно ждать.

Но если признаться, эти соображения вовсе не были главной причиной спешки. Он сгорал от нестерпимого, до дрожи в кончиках пальцев, желания свести счеты.

Он так и сказал Аттиану:

– Жду не дождусь, когда ты исполнишь назначенное. Теперь я понимаю Марка Регула, который откусил ухо казненного по его доносу претора Красса Фругия. Ты, Аттиан, можешь не беспокоиться. Мне твои уши ни к чему, мне вполне достаточно разглядывания твоей мертвой туши.

– Это доставит тебе радость? – спросил Аттиан.

– Еще какую!

– А мне нет.

– Ничего, стерпишь.

– Да уж, постараюсь. Может, мы сумеем договориться, Катилий? Никто и никогда не услышит обо мне. А труп я уже приготовил. Это мой прокуратор, он очень похож на меня. Для того и держал. Так как?

– Нет. Пей самую вкусную в мире калду, и покончим на этом. У меня сегодня еще много дел.

Следующим пришел черед Присциана. К бывшему легату был послан Бебий Корнелий Лонг.

…Услышав повеление, Бебий даже в лице сменился.

– Государь!

– Знаю, это нелегко, но так надо!!

Уже дома, крепко набравшись неразбавленного вина, Бебий признался зашедшему к нему проститься Авидию Кассию:

– Теперь мне не будет покоя.

– Почему? – удивился Авидий, возвращавшийся в Сирию с предписанием проследить за исполнением приговора, вынесенного Руфу Квинтилию. – Бебий, что за бабьи слезы?

В Сирию Авидий возвращался в чине третьего трибуна легиона. Это был значительный прыжок в военной карьере, к тому же эта должность приписывала его к всадническому сословию.

– Присциан предрекал, будто я стану его палачом…

Авидий засмеялся:

– Вот нашел причину. Да я сам бы с удовольствие снес голову этому знатному отпрыску. Они все такие спесивые, – злорадно добавил он. – Думают только о себе…

– А ты не думаешь? – спросил Бебий.

– Я думаю только о том, как исполнить долг.

– А я вот думаю о себе, – признался Лонг.

Ночью он явился к Эвтерму и поделился душевной смутой.

Тот ответил:

– А ты бы отказался.

– Как это? – не понял Бебий.