Михаил Ишков – Тит Антонин Пий. Тени в Риме (страница 20)

…блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное (возможно).

…блаженны кроткие, ибо они наследуют землю (верится с трудом).

В поучениях Эвтерма было много еще таких же оторванных от жизни сентенций, называемых заповедями, но все они, как полагал Лупа, вряд ли помогут ему выжить и справиться с несчастьями, которые после смерти любимой женщины и кончины Адриана сыпались на него.

Поторопиться Лупу заставила еще одна беда. В те дни в Риме замерз Тибр и возможность беспрепятственно пересекать реку в любое время дня и ночи, минуя охрану мостов, заставила его насторожиться.

В путь он отправился ближе к полудню.

День выдался холодный, но ясный и солнечный. Тени казались вполне малюсенькими, почти ручными.

Эвтерм, предупрежденный мальчишкой-посыльным, ждал его. Во внутреннем дворике-атрии Лупу также встретил хозяин дома – молодой Бебий Корнелий Лонг и венчанная жена Эвтерма Зия.

Она заметно постарела, раздалась вширь. Встретила Лупу со вздохами, пожаловалась на грехи наши тяжкие – при этом выразительно глянула на Бебия.

Порасспросив о домочадцах, о здоровье, Лупа попросил провести его к Эвтерму.

– Время дорого, – объяснил он.

Эвтерм встретил его на пороге своего кабинета. Они обнялись, расцеловались. Хозяин посетовал, что Лупа забыл о них, уже год, как не появлялся в доме, где устроилось его счастье.

– Эвтерм, – оборвал его Лупа. – Я смотрю, ты совсем постарел, стал многословным, забывчивым. Ну-ка возьми себя в руки, прояви римскую твердость и невозмутимость, к которой призывают не любимые тобой философы.

– Пусть их призывают, – вздохнул Эвтерм. – От их призывов ни жарко, ни холодно. Впустую молотят языком, впустую учат, впустую жизнь проживают…

Лупа взял Эвтерма за обе руки.

– Послушай, дружище, сейчас не время обсуждать, тем более осуждать философов. Настал момент в первую очередь подумать о себе. В городе появился Сацердата!

Эвтерм невозмутимо пригласил гостя присесть.

Сам устроился напротив.

Предложил отобедать.

– Это после, – отмахнулся Лупа. – Я пришел предупредить тебя, ведь ваш дом представляет для него особый интерес. Помнится, у вас здесь поймали преступника, который пытался похитить золотую руку Домициана.

Эвтерм вздохнул:

– Было дело. Что ж, придется усилить охрану…

– С этим я и пришел к тебе. Я готов одолжить тебе своих даков, но, боюсь, что этим дела не исправишь. Все обстоит намного хуже. Я написал императору, что с появлением Сацердаты опасность его жизни очень возросла, ведь не кто иной, как этот разбойник, ныне называющий себя Антиархом, сгубил Антиноя. Его подручный утопил красавчика в Ниле.

– Судьба этого языческого божка меня мало интересует. По всем городам ему возводятся храмы.

– А собственная судьба тебя интересует? Здоровье и жизнь Зии, Бебия, тех, кто столько лет жил рядом с тобой?..

– Лупа, тебе не кажется, что ты преувеличиваешь опасность. Прошло столько лет…

– Нет, не кажется. Таким, как Антиарх, годы не помеха. Да, пока жив Антонин, разбойник вряд ли отважится напасть на твой дом, но я боюсь… у меня есть непроверенные сведения… Одним словом, Антиарх не случайно объявился в городе, как неслучайно было его участие в убийстве Антиноя. Кто-то позвал его. Кто-то шепнул – пора…

– Что ты хочешь от меня? Неужели полагаешь, что я могу заставить императора принять особые меры предосторожности. Мы знакомы, но вряд ли как принцепс он нуждается в советах бывшего вольноотпущенника, пусть даже и надзирающего за Бебием, другом Марка.

– Я не настолько глуп, Эвтерм, чтобы бороться за кого-то вопреки его воле. Я забочусь исключительно о себе, ведь если заговор, в котором примет участие Сацердата, удастся, мы с тобой лишимся всего. Ты хочешь на старости лет лишиться всего? Например, жизни?..

– Нет, не хочу. Чем я могу тебе помочь?

– Себе тоже. Ты ходишь в приятелях деда молодого цезаря сенатора Анния Вера. Тот имеет исключительное влияние на своего внука, пусть теперь Марк не принадлежит к его семье. Объясни ему ситуацию. Пусть он встретится с Антонином, пусть постарается убедить его, что опасность не только реальна, но и близка.

– Послушай, Лупа, почему Антонин оставил твое предупреждение без ответа? Помнится, он всегда хорошо к тебе относился, и, я думаю, бывший император не забыл порекомендовать тебя как верного человека.

– Он счел мое предупреждение доносом! Антонин решительно против всяких доносов – об этом меня тайно известил мой человек во дворце.

– Доносом? На кого?!

– На префекта города Катилия Севера. Он вдруг решил, что меня либо втянули, либо я сам на свой страх и риск затеял скверную игру. Вот зачем мне нужен Анний Вер. Если даже он не сможет переубедить этого поборника законности, тогда дело худо.

– Узнаю Антонина! – с горечью вымолвил Эвтерм. – Его добропорядочность порой вызывает уныние или, что еще хуже, сомнения в умственных способностях. Я однажды намекнул при нем, что в жизни всякое бывает и власть порой неизбежно бывает вынуждена прибегнуть к не совсем законным мерам. Знаешь, что он мне ответил? Он сказал: «Взгляни на меня. Мне скоро пятьдесят. Я прожил долгую жизнь и, как видишь, кое-чего добился. Как, впрочем, и ты, Эвтерм… Я хочу пожить еще, и так, чтобы завтра было лучше, чем сегодня. Ну, хотя бы не хуже. Того же самого я хочу и для всех подданных империи».

Я его знаю – он бывает упертым до невозможности. Порой он отрицает самые очевидные истины. С другой стороны, когда мы предоставили ему доказательства ужасов, которые испытывают мои единоверцы, лишенные права открыто поклоняться своему Богу, как это позволено последователям Изиды, Сераписа, Митры и прочих, прочих, прочих, он издал указ о недопустимости принуждения к исполнению несвойственных тому или иному культу обрядов. Даже евреи добились от него отмены запрета Адриана совершать обрезание младенцам, которые «бородатый» счел изуверством и кощунством над матерью-природой. Он разрешил обрезание, но только в том случае, если оно не носит характера религиозного обряда.

Вот чего Тит никогда не позволит, так это возродить доносы.

На него самого, знаешь, сколько писали – не сосчитать! И в бытность его военным трибуном и вигинтивиром[23], и будучи квестором, где он проявил щедрость при устройстве зрелищ. Был он и претором, и консулом[24]. В сенат он был избран по прямому представлению Адриана.

После своего консульства Антонин, в силу своего характера, вышел в отставку и отправился вести спокойную жизнь в загородный дом. Но долго свободным от должностей Адриан не позволил ему оставаться. Император включил его в состав коллегии из четырёх консуляров, которым было поручено управлять италийскими судебными округами, причём свои обязанности Антонин исполнял в таких богатых областях, как Этрурия и Умбрия, где находились императорские имения. Это была немаловажная должность, особенно во время отсутствия императора в Италии. На неё мог быть назначен только лояльный и заслуживающий доверия человек.

Эвтерм помолчал, потом добавил:

– Если бы ты знал, сколько раз его обвиняли в предвзятости при вынесении приговоров, в попытках воспользоваться служебным положением в собственных интересах, в недопустимой для истинного римлянина мягкотелости, в поклонении примитивным развлечением, например в любви к котам.

Лупа удивился:

– И такое было?

Хозяин кивнул:

– Эта язва писать доносы даже после стольких лет правления великого Траяна, после послаблений Адриана все еще живет в гнусных сердцах его подданных.

Тот же Гомул! Знаешь, какой подлый спектакль он устроил? Мать молодого Марка Аврелия любит посещать римские храмы – точнее, местные капища. Как-то он прибежал к императору и вопросил – знает ли, благочестивый, о чем молится эта женщина? Нет, ответил, император, не знаю. Она молится о твоей скорейшей кончине, чтобы престол как можно скорее достался ее Марку. Антонин попросил Гомула больше не беспокоить его такими глупостями.

– Это тебе Анний рассказал?

– Да.

Лупа вздохнул:

– Да, такого не перешибешь. Значит, надо самим позаботиться о собственной безопасности. Что там насчет угощения. Ты обещал накормить меня самыми изысканными блюдами…

Глава 11

Лупа покинул дом Лонгов засветло.

В носилки уселся, успокоенный разговором с Эвтермом. Старый друг обещал посодействовать встрече Анния Вера с вольноотпущенником.

Путь с Целийского холма за реку был неблизкий – по Священной дороге, мимо форумов до самого Марсова поля, затем через Элиев мост на правый берег Тибра. Пересечь реку по льду Лупа не отважился.

Между тем короткий зимний день кончался. Скоро тени слились в неясные мрачноватые сумерки.

Уже в темноте кортеж миновал Элиев мост. Охрана, выставленная у Аврелиевых ворот, без лишних вопросов открыла ворота, и носилки, несомые четырьмя громадными молодыми рабами, покачиваясь, двинулись в гору.

Вилла Аквилия Регула Люпусиана располагалась на правом берегу Тибра, в живописном месте, где устраивали свои парки и сады Помпей и мать Нерона Агриппина.

Вход в усадьбу располагался за небольшой площадью, чуть правее храма Флоры. К дому вели роскошные пропилеи[25] с колоннами из зеленого каристийского мрамора, проход был замощен белейшими, тоже мраморными плитами.

В глубине парка рисовался дом. Строение было из простеньких, без всяких украшений, но обширное, в два этажа, оконца маленькие – другими словами, вид был неказистый, особенно в сравнении с роскошными входными портиками и регулярным парком, который славился в Риме своими диковинками и чрезмерным обилием статуй.