Михаил Ишков – Контракт с грядущим 1 (страница 2)

Нащупал стул, устроился на нем. Шум на мгновение стих, посетители доброжелательно уставились на артиста, кто-то захлопал.

Тот чуть привстал, поклонился, растянул мехи…

Раскинулся космос широко, И звезды блистают вдали. Товарищ, летим мы далеко, Подальше от нашей Земли. Товарищ, я вахту не в силах стоять, Сказал операнг оперангу. Мне мощность в реакторе не удержать, На выхлопе нет больше жару…

Слепой пел душевно, приятным берущим за душу тенорком.

…Ты, вахты не кончив, не смеешь бросать, Начальник тобой недоволен. Ты к доктору должен пойти и сказать, Лекарство он даст, если болен. Он в рубку поднялся, а космоса нет, В глазах у него помутилось. Увидел вдали термоядерный свет, Упал – сердце больше не билось. Напрасно старушка ждет сына домой. Ей скажут, она зарыдает. А звезды бегут и бегут за кормой, И свет их вдали пропадает.

Печальная история кочегара, то есть операнга (что за профессия такая?), тронула посетителей. Певцу захлопали, попросили «что-нибудь повеселей». Тот широко растянул мехи…

Всю-то я Вселенную проехал, Нигде милой не нашел…

Затем вперемешку песни давних лет: «Темная ночь», «Лили Марлен», «Санта Лючия». Были и незнакомые – «Не судись», «По диким пустыням Плутона», «Марсианские вечера».

Хорошо!..

Кто предложил мне проводить певца, уже не помню. На вопрос буфетчицы: «Кто же Саньку поведет?» – грузный дядька отозвался с порога.

– Пришлый поможет. Ему все равно завтра куковать, а нам с ранья в смену.

Это вдохновило – значит, приняли за своего.

По дороге познакомились.

Я представился первым.

– Мишаня.

– Санька, – откликнулся слепой, затем поинтересовался. – Бомжуешь?

Я не обиделся.

…за два столетия, прошедших с того дня, как меня угораздило очутиться в деревне со странным, намекающим на перемену судьбы названием Волковойня, что не доезжая Калязина, неподалеку от погубленной ядерным ударом Москвы, мне и бомжевать приходилось, и в небывальщину окунуться. В генералы я никогда не лез. Мое самое высшее звание – литератор средней руки, ошарашенный даром видеть на семь пядей под землей и делать сказку былью. На этот раз я выполнял спецзадание и, как-то сразу доверившись слепому, признался:

– Нет. Я за тобой, дружище. На подмогу прислали.

– Чем же ты можешь мне помочь?

– Для начала постараюсь от слепоты излечить, а затем и трон вернуть. Небось соскучился по Меркурию?

– Ты, Михаил, того… говори да не заговаривайся. Не пойму, о чем толкуешь.

– О родных пенатах, принц ты наш меркурианский. О них самых, ибо сказано: «Когда вдали угаснет свет дневной. И в черной мгле, спускающейся к хатам…»

Слепой вздрогнул, покрепче ухватился за мою руку и продолжил:

– …Все небо заиграет надо мной, как колоссальный движущийся атом. – Затем спросил: – Это ты дед? Сказали, деда пришлют.

– Не-е, я бригадир. Кто тебе насчет деда подсказал?

– Этот, расплывчатый. Во сне. Подбодрил – держись, Санька. Придет подмога. Деда пришлю. Отставника. Тот еще вояка. С опытом. И дал пароль: «Когда вдали угаснет свет земной…»

Мы проговорили всю ночь – о том, что случилось, что должно случиться. О том, что пенсионный возраст – не помеха подвигам, пусть даже каждый мечтает о теплой постели и стакане холодной простокваши. О том, насколько опасно распускать язык в присутствии кумира и что теперь творится в окрестностях Сатурна, а также в зоне Пояса астероидов.

…наш путь туда лежит. Там, говорят, собрались самые продвинутые научные силы. Они метят к звездам.

Сашка откликнулся.

– К звездам мечтал отправиться мой отец. Звали его Рудольф. Рудольф Гавилан… Был он королем Меркурия.

– А теперь он где?

– Погиб в космосе, когда стартовал на Марипосу-11. Дядя утверждает, что у него с мозгами что-то приключилось, и он направил свой челнок прямо на Солнце, но я не верю, чтобы он по собственной воле… Сгубил его кто-то, подстроил аварию.

За окном затеплился рассвет. Я предупредил его.

– Вот дождемся деда, и в путь. А теперь ложись. Утро вечера мудренее.

Деда доставили в поселок под конвоем. Местные юннаты прихватили его в момент браконьерского подвига – тот якобы вздумал охотиться на зайцев. Был момент спаривания, и мешать зверью радоваться любви и теплой погоде местные пионеры посчитали злостным нарушением прав живых существ. Как ни пытался злоумышленник доказать бдительным стражам, что у него и в мыслях не было заниматься охотой, что он и сам не прочь спариться, что зайчихи во всем мире без ума от него, его привели в отделение.

Там он назвался Фавном Василь Василичем.

– Это фамилия такая, – пояснил ветеран.

Следователь экологической полиции переспросил.

– Фавин?

– Нет, воистину Фавн. Я из этих, из сказочных…

Задержанный показал следователю копыта на ногах.

– Ловко прикидываешься, – одобрил присутствовавший при допросе здоровяк.

Звали его Куприян по прозвищу Прокурорчик. Как-то его завалило в шахте, и в столичном госпитале в Тахтамыгде ему пришили руку и ногу, подлечили левый глаз, а в грудь вместо сердца вставили пламенный мотор.

К счастью, после такой операции соображалки он не потерял и скептически добавил:

– Только здесь дураков нет, чтобы на твои копыта клюнуть.