Михаил Игнатов – Пробуждение. Пятый пояс (страница 89)

Он ощерился, а вот двое других, тех, кто носил на себе чужие печати, как-то чуток побледнели.

Я возразил:

— Но среди вас нет ни одного Повелителя Стихии.

— Да их и среди мастеров Указов раз-два и обчёлся, — ухмыльнулся Красноволосый.

Я вернул ему улыбку:

— И у Кунг, Эрзум, Стражей и Императора таких нет. Они же слабаки. Как удачно.

Улыбка исчезла с лица Красноволосого.

— Я понял, к чему ты ведёшь. Но что ты предлагаешь? Подозревать всех на пустом месте? — он ткнул в соседа пальцем. — Считать его предателем? — ткнул в Седого. — Может его, может, он под печатью Стражей? Ты знаешь, что это первое, в чём его заподозрили, когда едва ушёл Страж, зато вернулся он, пышущий здоровьем и с такими чудовищными речами? Мы тогда едва не сцепились друг с другом, расколовшись. Ты предлагаешь начать всё заново? Может, устроим тут драку?

— Не нужно, есть способ гораздо легче.

— Какой же?

— Спросить у меня.

— Что?

Дарагал нахмурился, заставляя свои морщины превратиться чуть ли не в ущелья, избороздившие его лицо, задумчиво произнёс:

— Полных свойств жетона магистра мы не знаем. Неужели в нём есть проверочная формация этапа Повелителя Стихии?

Я пожал плечами:

— Может, и есть, но вам хватит одного меня.

— Что?

Я толкнул мысль, смешав её с указанием:

— Седой! Его! Взять!

Сам впился взглядом во второго с печатью и рявкнул:

— Замри! Приказ!

Как бы не так. Приказа хватило на половину вдоха, а затем этот комтур вскинул ладонь, явно собираясь ударить по мне.

Я мгновенно вывесил над ним символ, повторяя приказ уже Указом и заставляя его руку застыть на середине.

Седой Рывком вбился в указанного ему, сцепился с ним в драке, я тут же навесил и на его соперника Указ, заставляя его кувыркнуться, когда ему отказали руки и ноги.

— Ты что творишь? — Красноволосый ударил комтура по поднятой руке, кто-то бросился к Седому помогать, а кто-то растаскивать их, вывесив между ними защитную технику.

Мой Указ снова выдержал половину вдоха, а затем словно выгорел, бледнея и исчезая, из пола выстрелили каменные щупальца, Красноволосого, не готового к такому, смело в сторону ещё какой-то техникой.

Я выругался про себя, вспоминая старшего Тизиора и угрозу от Седого: «Я сброшу с себя твои Указы».

Торопливо влил силы в Указы, удерживая их от исчезновения, заставляя их снова налиться яркостью, добавил второй цвет. Стоять. Стоять. Стоять!

— Какого гарха тут творится? — заорал Красноволосый.

Дарагал шагнул вперёд, становясь между мной и схваткой, и, заслоняя меня спиной, процедил:

— А то тебе непонятно, Илдур.

Я тоже потратил миг, отправляя приказ:

— Защищайте.

Пересмешник и Зеленорукий через миг оказались передо мной. Один сжимая меч, другой поднимая какую-то защиту между нами троими и Дарагалом, словно успели договориться о том, кто за что отвечает.

А мои Указы над тем двумя снова принялись выцветать и меркнуть. Вот она, сила выходцев из одной из сильнейших фракций Империи, во второй раз напомнил я себе и зачерпнул эссенции из сгустка Виостия.

Третий цвет. Хватит ли его? Если не хватит, то это означает, что есть ещё и четвёртый цвет, а всё, что мне останется, либо сдаться, либо переделать мои печати под сектантские, добавляя им силы, но это… Я не могу сделать этого здесь, в городе Империи.

Закусив губу, я вливал и вливал силу в свои трёхцветные печати.

Хватило. Оба комтура замерли, не в силах стронуться с места. Яростно сверкали символы моих печатей, не менее яростно сверкали крошечные символы в их спрятанных трёхцветных печатях. Ничья.

По большому счёту все в зале замерли, переглядываясь.

— Молодой магистр, двое? — не оборачиваясь, спросил Седой.

— Да, у них обоих на телах спрятаны крошечные печати Указов.

— Им нужно срочно помочь! — произнёс кто-то из комтуров. — Их же корёжит от боли!

— Как мы им поможем? — потерянно спросили его в ответ. — Если обычная формация очищения не стёрла эти печати, то мы бессильны. У нас и правда нет Повелителя и возможности создать формацию следующего ранга.

— Да ладно, — усмехнулся Дарагал и обернулся ко мне. — Наш новоявленный магистр поможет им, так ведь?

— Жетон? — изумился Красноволосый.

— Какой жетон, — скривил губы Дарагал. — Магистр ведь только что сказал — он поможет своими силами.

— Что?

— Братья, кажется, за сегодня случилось столь многое, что вы устали думать. Что, по-вашему, сдерживает наших братьев, которых Указы толкают на предательство? — не дождавшись ответа, Дарагал выдохнул. — Другие Указы. Наш магистр мастер Указов, да ещё, похоже, талантливый, так? Истинный мастер Указов, сила которого уже сейчас равна силе рядового мастера Указов этапа Повелителя Стихии, так?

Пока остальные кто растеряно, кто восторженно глазели на меня, Седой потребовал:

— Молодой магистр! Спасите их, они не выдержат этого!

И только после его окрика я пришёл в себя. Что-то и правда я туплю. Быстрый взгляд, короткое мысленное усилие, и в печати над теми двумя добавляется символ сна.

К счастью, никому из комтуров не нужно пояснять, что их товарищи живы, их Возвышения, опыта и навыков хватает, чтобы и слышать дыхание, и ощущать в восприятии упавших как живых, а не мёртвых.

Я заметил яростный взгляд Зеленорукого и толкнул к нему усталый выдох мыслеречью:

— Снимаю все запреты, только ради Неба, не соверши ошибки.

Он ядовито прошипел:

— Как я посмею, младший господин?

К счастью, этим и ограничился: не напал, не принялся орать, не попытался отправить мыслеречь вовне.

На миг я даже сам забеспокоился о происходящем вовне — формации, которые поднял Седой, так же успешно, как не выпускали отсюда ничего, не давали и происходящему снаружи проникнуть сюда. А там ещё орденцы, наёмники из союза Мечей, наблюдающие с неба старшие семьи Морлан и…

С усилием, но я вышвырнул всё это из головы. Есть здесь, сейчас и то, чем я должен заняться. А тем, что там, снаружи, займусь позже.

Присел возле ближнего ко мне спящего комтура. Или он не комтур? Их же было меньше трёх десятков в остатках Ордена? Неважно.

Седой, замерший надо мной, подсказал:

— Годий. Хороший собрат, всегда готовый подставить плечо.

Но тут же рядом кто-то фыркнул:

— Ха! И готовый выслушать всё, что ты ему скажешь. Ну теперь-то ясно, почему он был настолько хорошим.

Седой вскинул голову: