Михаил Харитонов – Золотой ключ, или Похождения Буратины. Claviculae (страница 72)
Грех верить немцу, да Кароль поверил. Не взял золота.
Тогда немец сказал: имею я от Сатаны дар великий — судьбы плести. И посулил Каролю, что проживёт он сколько захочет. Хоть сто лет, хоть двести, а то и все сроки до конца времён. И будет Кароль крепок, как дуб, и никакие хвори его не тронут.
Поставил ему немец всего три условия: детей не заводить, на войну не ходить и в карты никогда не играть. И амулет ему дал с цепкой: носи, говорит. С этим амулетом ты стареть не будешь, женщина от тебя не зачнёт, и на войну тебя не заберут. А насчёт карт — это уж ты, дескать, сам блюдись. Если нарушишь условия — смертью умрёшь, и не будет тебе ни неба, ни земли, а станешь ты клубочком воздушным, на всякое дело нужным. А не нарушишь — до самого Страшного Суда доживёшь, а там как кому положит.
Надел Кароль амулет на шею и пошёл восвояси. Продал дом, продал хозяйство, поселился в Бржецлаве. Женился на вдовушке пригожей и прожил с ней сколько Бог дал. Как померла вдовушка, продал дом и хозяйство и ушёл. Одни говорят, что в Йиглаву, другие — что в края богемские, а иные рассказывают, что и в саму Злату Прагу. Однако на том все сходятся, что опять он завёл себе вдовушку, прожил с ней сколько Бог дал, а как умерла — подался в края польские. Так и жил, с места на место переходил и договор с немцем держал свято.
И вот поселился он на Лемковщине, в лемковском селе. В ту пору девки там были красивые. Не сдержался Кароль, сосватал себе красавицу молодую. Зажили. Жили хорошо, да только не было у них детишек. Уж девка и так старалась, и этак, а всё порожняя ходит.
Тогда пошла она к ведьме. А та ей и говорит: посмотри, нет ли у мужа на груди чего на цепке. Ежели есть — ночью сыми, да к мужу прижмись. Всё и сделается.
Так и сделала молодуха. Сняла ночью амулет, да к мужу прижалась. Всё и сделалось… рано тебе ещё об этом знать. До утра шутили да смеялись. А утром пришёл в себя Кароль, чует — не то. Цап на груди амулет — а нету. Тут уже другие шутки с женой пошли. Призналась она, что к ведьме ходила и что амулет с него сняла. Ну, чего уж теперь-то.
Через положенный срок родила она Каролю сына. Хороший был сын, рослый да крепкий. Как в пору вошёл, все девчонки на селе только о нём и мечтали. Ну, не устоял он. Спутался с первой на селе красавицей. Но никто о том не знал: очень они береглись.
Тут война большая началася. Пришла сыну Кароля повестка. И стал сын отца своего домогать: дескать, пожалей, отец, мою жизнь молодую. Пойди за меня на ту войну. Ты, говорит, старый, а мне жить ещё. Отец его кулаком, а тот только пуще старается: поди да поди за меня на ту войну. А Кароль ни в какую.
Вот пришёл последний вечер перед отправкою в войска. Решили отпраздновать: кто знает, может, последний раз сына видят. Поставил отец на стол еды, вина. Музыкантов позвали. Полсела собрали. И опять начал сын домогать: так да так, пойди, отец, за меня на ту войну. Рассердился Кароль, стукнул по столу, да и говорит: все младые на войну идут, чего ж ради ты себе такого просишь? А сын отцу показывает на девку, что сидит за столом, да ничего не ест, только плачет-убивается. И говорит: то любовь моя, дитя моё под сердцем носит. Не будет меня, что с ней будет? Ни самой прокормиться, ни замуж выйти, кто ж её возьмёт? И на колени бросается: спаси, отец, пойди за меня на ту войну.
Смотрит отец — а девка та точь в точь как жена его первая, любимая.
Заплакал Кароль и пошёл за сына воевать.
Война та страшная была. Раньше-то не так люди воевали, а с понятием. Поубивают друг дружку, разочтут кто сильнее, и мирный трактат пишут. А та война была на самый что на принцип: кому в земле лежать. Вот и повалили людей без счёту, со всех сторон. Страшные дела, да и только!
Только Каролю везло. Не брала его ни пуля, ни штык. Где он в окопе прячется — туда пушка не достреливает. Все кругом мрут, а ему ничего не делается.
И вот как прежних командиров-то поубивало, стал Кароль в чинах продвигаться. Дослужился аж до ротного. Понравилось ему. Решил он правдами-неправдами до ротмистра дослужиться. Только в ротмистры одних только немцев брали. А на Кароля смотрели подозрительно: думали, что раз он из лемков, значит, русским сочувствует. Такие времена были.
И вот как-то отправили Кароля с пакетом к большому генералу в штаб. Допустили Кароля в апартамент генеральский. А тот, значит, сигару курит, коньяк пьёт, да и говорит Каролю: дескать, скучно мне, ротный. Давай, ротный, в картишки перекинемся.
Кароль и так и сяк. И играть ему нельзя, и генерала прогневить боязно. Он и туда. И сюда. Нашёлся в конце концов — нету, говорит, у меня грошей, а без денег что за игра. Генерал и говорит: смотрю, цепочка у тебя, так ты поставь то, что на шее носишь. А я, если проиграю, возведу тебя в ротмистры.
Взалкал Кароль. Вытащил амулет да на стол положил.
И вот тут-то на штаб упал сверху летак вражеский, с бомбами. Все, кто был там в тот час, умерли храброй смертью. А может и не храброй, кто его разберёт…
Ну а душа Кароля с тех пор так и висит между небом и землёй. Говорят, её вызвать можно, если слово особенное уметь сказать. Да кто ж умеет-то?
Что? Откуда знаю? Говорю же: старые люди помнят.
ДВАДЦАТЬ ТРЕТИЙ КЛЮЧИК, ПРАВДИВЫЙ. DE PROFUNDIS
Режим правки
Глава 15
В гостиной было жарко натоплено. Труди, полулежащая возле камина подобрав ноги и опустив ресницы, удобно устроилась в огромном кресле возле камина. Казалось, она спала дремала. На самом деле она из-под полуопущенных она внимательно наблюдала за Доротеей.
Сестра лежала на диванчике, обитом фиолетовым крепом. Виски её были смочены ароматным уксусом, два крючка на платье расстёгнуты. Лицо Доротеи хранило печать тщательно взлелеянного равнодушия было томным и бледным. Её руки, как будто жили отдельной жизнью от тела двигаясь как бы помимо её воли, выдёргивали нитки из разорванного носового платка. Несколько ниток валялись на полу, одна зацепилась за воротник платье, невольно привлекая внимания к шее девушки.
Дверь заскрипела бесшумно приоткрылась приотворилась. Вошёл Рой Клиренс. У него был потерянный вид.
— Что с отцом? — спросил он вместо приветствия.
Доротея промолчала.
— Есть надежда, — успокаивающе сказала Труди.
Роберт беспомощно оглянулся. Комок, подкативший к горлу застрявший в горле, по-прежнему душил его. Он чувствовал, что теряет опору. Привычный мир повернулся к нему иной стороной закачался, все ориентиры
Мисс Кнок поджала губы пожевала своими мокрыми жабьими губами.
— Надеюсь, мы достаточно скоро избавимся от этой неопрятной особы. Пока она здесь, в этом доме не будет покоя. От неё одни неприятности.
Рой сухо ответил:
— Труди — милая девушка, и она никому не делала зла. И это её отравили, а не… — он сдержался.
— Много вы понимаете в девушках! — язвительно сказала мисс Кнок. — Уж я-то умею отличать доброе сукнецо от дурного. Твоя разлюбезная Труди — порченый товарец, это я сразу просекла смекнула. А насчёт отправления — знаю я, зачем такие девицы травятся. Скорее всего, плод вытравливала. Молю Бога, чтобы ей это удалось: не хватало нам, чтобы под нашей кровлей родился ублюдок!
Рой почувствовал приступ бессильной ярости. Как эта старая кошёлка смеет так говорить о Труди?
— А если нет? — сказал он, сжимая кулаки за спиной. — Если она стала жертвой преступного умысла?
— И что же? — резко прервала его мисс Кнок. — Полюбовничку отказала, вот и получила своё. Так или иначе, в этом доме ей не место. Очень жаль, что старый мистер Клиренс меня не послушал сразу. Верно, облизывается старый хрен на молодое тело. Ничего, я знаю, чем как прочистить его мозги.
— Вы не будете в моём присутствии оскорблять моего отца! — не выдержал Рой.
— О, я уверена, что с вашим отцом всё обойдётся, — вежливо сказала Доротея. — Сейчас есть прекрасные способы лечения сердечных недугов. Например, небольшие порции мышьяка. Мне рассказывал об этом доктор Сандерс. Тут главное не перестараться.
Это прозвучало откровенно двусмысленно. Рой нахмурился, подыскивая достойные ответ.
— Лечение мышьяком, говорят, опасно. — пришла на помощь Труди. — В том числе для лечащего врача.
— Доктор Сандерс — прекрасный врач, — Доротея торжествующе улыбнулась.
Внезапно дверь распахнулась и влетел Эрик Лобах.
Рой и Труди отпрянули друг от друга, будто застигнутые врасплох за предосудительным занятием чем-то предосудительным. Доротея ехидно торжествующе слегка улыбнулась. Эрик предпочёл ничего не заметить.
— Доротея, я за вами! — торжественно объявил он. — Матушка по случаю вашего приезда решилась сокрушит все устои, на которых доселе держался наш дом. Она приказала накрыть обеденный стол на полчаса раньше обычного! Я безумно потрясён, взволнован, и имею честь проводить вас… — он приблизился к Доротее, встал на одно колено и взял её руку в свою.
Оживившаяся Доротея игриво шлёпнула его веером по руке запястью.