Михаил Харитонов – Золотой ключ, или Похождения Буратины. Claviculae (страница 25)
Но сегодня у неё не было никакого настроения участвовать во всём этом. Она встала не выспавшаяся и усталая, хотя легла вовремя. И неудивительно: всю ночь ей снилась какая-то гадость. Потом выяснилось, что у неё грязные ноги — хотя на ночь она их мыла. Видимо, вставала отлить, пошла за этим на участок, там испачкалась. Странно, но она об этом совершенно не помнила. В последнее время у неё вообще участились провалы в памяти. Возраст, похоже, брал своё.
И ещё ей лезли в голову какие-то тревожные мысли по поводу студентки Капкейк. Аделаида Аксиньевна чувствовала особую ответственность за неё — это была дочка соседки. Нет, лавочка хорошо училась, даже слишком. Но в последнее время она стала угрюмой, малообщительной и всё время пропадает в библиотеке. А ведь на орденском параде она назначена правофланговой. Сегодня последняя репетиция. Подготовилась ли Капа? Ох, вряд ли. Хотя, конечно, невелика беда, если и не подготовилась. Кому нужны эти парады?
Однако неприятное чувство не отпускало. Так что старая преподавательница почти не удивилась, когда увидела в своём кабинете институтскую инспекторку и не узнала, что этой ночью Капкейк Сакрифайс в общежитии не появлялась.
СЕДЬМОЙ КЛЮЧИК, ЗАГАДОЧНЫЙ. УДИВИТЕЛЬНАЯ — И ПРИ ТОМ В ВЫСШЕЙ СТЕПЕНИ ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ — ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК НЕКИЙ НАЗОЙЛИВЫЙ НЕДОПЁСОК ПО ИМЕНИ СГУЩ ЗБСОВИЧ ПАРСУПЛЕТ-ПАРСУПЛЁТКИН НЕОЖИДАННО, НО ЗАСЛУЖЕННО ПОЛУЧИЛ ПИЗДАРИКОВ ОТ СЕМИ ТАИНСТВЕННЫХ ТЕНЕЙ — И НЕ БУДУЧИ В СИЛАХ СИЕ ПЕРЕНЕСТИ С НАДЛЕЖАЩИМ ДОСТОИНСТВОМ, ОКОЛЕЛ!
Недопёсок получил пиздариков. И околел!
ВОСЬМОЙ КЛЮЧИК, СПЕЦИАЛЬНЫЙ. РЕПЕТИТОР
Москва, 2012. Осень
Такса не выключается на выходные. И на праздничные дни, и в тяжёлые дни — тоже. Такса вообще не выключается.
Это категорический императив: прогулка утром, прогулка вечером, в любую погоду, в любом состоянии и настроении. "Зи-и-га, домо-о-о-й". Дерьмо съеденное, дерьмо размазанное по морде и корпусу, мыло, шампунь. Если такса старая — пелёнка в прихожей, чтобы ей было куда сходить ночью. Но если такса совсем старая, то она может не донести, не удержать в себе, и тогда — проблемы с ковром, с креслом, чистка, химия, отдушка, не помогает, новый ковёр, новая обивка. Зацарапанные углы. Шерсть. Проблемы с отъездом куда бы то ни было, потому что таксы плохо переносят передержку и не любят приходящую прислугу.
В общем, все те проблемы, ради которых резонные люди и заводят таксу.
Собака вводит жизнь в известные рамки. А если уж пришла пора ввести жизнь в известные рамки, пусть лучше это будет такса. А не, скажем, лечащий врач. Который, конечно, милейший человек — из Питера, старая школа. Но он всё равно скажет, — рано или поздно: в ваших-то преклонных летах, Мстислав Мануйлович, необходим устойчивый распорядок дня, простые физические упражнения, регулярный моцион. И лучше без крайней нужды не покидать родные пенаты. То есть, конечно — родных пенатов, аккузатив "кого — что", пенаты — это "кого"; уж простите, Мстислав Мануйлович, сейчас бескультурье сплошное в телевизоре… Кстати, как у вас с табачным курением? Сигаретка вечером? Одна? Две? С утренними — четыре? Вот и славненько. И дальше, пожалуйста, то же самое. Ни в коем случае не бросайте. С алкоголем аналогично. Ничего не меняйте, вообще ничего не меняйте. И проживёте ещё сто лет… а то и все десять. Знаете, а ведь в вашем случае это реально. Кому другому не сказал бы, а вам вот скажу. А знаете что? Заведите собаку. Только не большую, с ней вам будет хлопотно. И не очень маленькую, маленькие капризные. Что-то среднее. Например, таксу. Считайте, что доктор прописал, хе-хе-хе-хе.
Поэтому лучше уж сразу завести таксу. Узкую и длинную, как жизнь интеллектуала.
Мстислав Мануйлович Сурин выгуливал Проционуса Команданте Зигера. Они были примерно одного биологического возраста: Проционусу Команданте недавно исполнилось девятнадцать, Сурину было девяносто восемь, если верить паспорту. У обоих был артрит — не то чтобы тяжёлый, а так, для порядка. Правда, у Зиги начала развиваться старческая катаракта, о чём свидетельствовала едва заметная — пока что — голубая дымка в глазах. Поэтому к ежедневным обязанностям Мстислава Мануйловича прибавилась прецизионная работа с пипеткой: Проционусу Команданте назначили офтан катахром. Можно было бы, конечно, оставить это на Зарему, но тогда пришлось бы менять её статус приходящей прислуги на постоянное проживание. Этого Сурин не хотел категорически.
Что касается выцветших глаз самого Мстислава Мануйловича, возраст у них ничего не отнял, а только дал — лёгкую дальнозоркость.
Маршрут прогулки в последние полвека не менялся: двор дома 57 по Забитьевской, мимо детского садика, в скверик, проходным двором на улицу имени финского коммуниста и на угол проспекта имени монгольского поэта. Или, может, адмирала — Сурин не видел большой разницы. Он вообще старался не обращать внимание на московскую топонимику. Хорошо, хоть Забитьевскую переименовали обратно: с тридцать третьего по девяноста второй ни в чём не повинная улочка носила имя какого-то ростовского бандита, имевшего заслуги перед революцией.
Не переименовывали только безымянный скверик. По нему Сурин гулял с жесткошёрстной Хиной Марковной, с рыжей Фосеттой, умершей от почек, с Вальди, названном в честь мюнхенской Олимпиады, и с Лампопусом, которого в девяноста втором раздавил джип. Водитель специально вильнул, чтобы пустить собаку под колесо. Мстислав Мануйлович позвонил двум бывшим ученикам: сотруднику силового ведомства, которому он ставил американский английский, и уважаемому человеку из Северной Осетии, которому он учил настоящему арабскому. Обоих он попросил об одном и том же. Ученики отнеслись к просьбе с уважением — скооперировались, задействовали возможности, нажали на пружинки. Джип нашли, с водителя поспрашивали. То, что от него осталось, жило в подмосковной клинике для ветеранов горячих точек. А может, уже и не жило — Сурин не любопытствовал. К тому времени у него уже был Проционус Команданте. Его подарил Мстиславу Мануйловичу одесский грек, которому Сурин научил родному греческому.
Сейчас он стоял — с тяжело дышащим Зигером на шлейке — на углу проспекта. Тот казался неопрятным и замызганным, как и любая вещь в общественном пользовании. Зато улица была обихожена, уставлена красивыми чугунными фонарями и дорогими магазинами. На её парковках отдыхали автомобили хороших пород — в основном ауди, и эти, как их, бентли. В последнее время Сурин стал замечать на улицах много бентли. Не нравились ему эти машины: было в них что-то от раскормленных падальщиков, всегда чующих, где ожидается очередное пиршество. Магазины же он, напротив, одобрял. Недавно он покупал для Зигера тёплую попонку с кристаллами Сваровски. Магазин понравился: там были милые девушки, которые вокруг Команданте только что не танцевали. Попонка тоже показала себя с лучшей стороны, и даже дурацкие кристаллы оказались небесполезными. По крайней мере, Команданте не теребил её зубами.
Вечер уходил в небытие — с достоинством, без жалоб и трагической суеты. Тени от фонарей росли быстро и незаметно, как чужие дети.
Настало время для первой вечерней сигаретки. Сейчас он её выкурит, с удовольствием думал Сурин, а потом отдохнёт на лавочке. Дальше — домой, к чаю и книгам. Можно позвонить Зареме, она придёт и заберёт Зигу — а самому заглянуть к букинисту Шварцеру. Который отложил для него кое-что интересное, в том числе четырёхтомник Минского в отличном состоянии, "Восточный вопрос" капитана Владимира Гота со всеми схемами и картами, а главное — некие сведения об архиве издательства "Омфалос", оставшиеся во Флоренции у Лопатто, а потом, скорее всего, осевшие у Гардзонио. Его интересовало, сохранились ли гранки второго сборника Фиолетова.
Сурин сунул руку в карман пальто. Извлёк портсигар с потёртой серебряной крышечкой. В нём должны были лежать две ароматные палочки "Sobranie Black Russian". На эти сигареты он перешёл ещё в пятьдесят седьмом. Ими Сурина исправно снабжал знакомый матрос торгового флота. Его Сурин вылечил от привычки материться через слово.
Щёлкнула крышка — и Мстислав Мануйлович обнаружил, что портсигар пуст.
Первым делом Сурин сделал дыхательное упражнение, чтобы не разволноваться. Потом развернулся, чтобы присесть на лавочку. И убедился, что лавочки тоже нет, а вместо неё — пустой четырёхугольник земли, на который уже успели набросать мусора. Два окурка, лежащие рядом, белели, как выбитые зубы.
Мстислав Мануйлович прожил на свете достаточно, чтобы отличать вероятное от невероятного, а возможное от невозможного. Какие-либо пертурбации с любимой лавочкой были возможны, но крайне маловероятны: за порядком в скверике и его неизменностью приглядывал его ученик в мэрии. Напротив, отсутствие сигарет в портсигаре было не просто невероятным, а вот именно что невозможным. Сурин точно помнил, как он перекладывал четыре палочки из пачки в портсигар с утра. И он ни с кем не делился, нет. Разве что утром, на лестничной площадке… но этим утром он там стоял в одиночестве, это он помнил точно. Значит… значит… значит, что-то должно случиться.