Михаил Харитонов – Золотой ключ, или Похождения Буратины. Claviculae (страница 2)

Малянов подступил к плите, взгромоздил чайник. Сунул под него спичку с маленьким горбиком пламени на спинке. Медленно кашлянул газ. Синие когти огня впились в старую, закопчённую жесть.

— Сначала зажги, потом ставь, — посоветовал Вечеровский.

— Я так привык, — Малянов осторожно, по сантиметру, развернулся, чтобы смотреть на Вечеровского.

Для покойника Вечеровский был неприлично молод. И одет по-молодому — кремовая водолазка, ремень, серые брюки. Жёлтые пижонские ботинки сидели на нём как убитые.

— Ты воды не налил, — сказал Вечеровский, закуривая.

— Знаю, — Малянов открыл крышечку и залил воду из кувшина. — Я так привык, — добавил он, не дожидаясь вопроса.

— Не стариковствуй, — предупредил Вечеровский, стряхивая пепел в пустую сахарницу. — Тебе вообще-то шестьдесят пять. По мировым меркам — самый расцвет.

— Это по мировым, у них медицина. — Малянов со стуком поставил кувшин на стол. — Знаешь, я ведь когда-то боялся сенильной деменции. Всё, что угодно, только не сенильная деменция. Когда читаешь препринт своей статьи и не понимаешь, что написано.

— Ужас-ужас, — Вечеровский выдохнул, изо рта бестолково повалил серый дым. — И как?

— С чем смотря, — Малянов полез в кухонный шкафчик за стаканами. — Я всё ещё могу прочесть препринт своей статьи. И понять, что написано. Я даже могу прочесть препринт статьи Горькавого на английском. И понять, что это дрэк и вторичный продукт… Но вот этого всего я уже не понимаю, — он повернул голову к окну без занавески, за которым была ночь, деревья и крыша соседней пятиэтажки: когда-то знакомый мир, ставший чужим и опасным.

— И не надо, — Вечеровский взял салфетку, снял тяжкие роговые очки и принялся их протирать.

— Грязь размажешь, — сказал Малянов. — Кстати. Почему стало так грязно? Раньше такого не было. Я теперь всё время руки мою.

— У тебя чисто, — напомнил Вечеровский. — Оксана пидарасит всё до блеска. Дважды в неделю. Если схалтурит — ноги вырву.

— Пидарасит, ноги вырву, — задумчиво повторил Малянов. — Раньше так не говорили. Что, теперь можно?

— Нельзя. Но говорят, — не очень понятно объяснил Вечеровский. — Это что? — показал он на подоконник, где лежали какие-то бумаги.

— Из ящика, — сказал Малянов. — В смысле, почтового. Всё время чего-то пихают. Я каждую неделю выгребаю.

— Тебе же сказали — не выходит из квартиры, — серьёзно сказал Вечеровский. — Никогда не выходи из квартиры. Ни-ког-да. Это — помнишь?

Он поднял палец и показал. На внешнем стекле белела точка, а вокруг — сложная система трещин, похожая на схему московского метрополитена.

— Оксана говорит — разборки какие-то. Так вроде со всеми разобрались? Нет? — с надеждой спросил Малянов.

— Не со всеми. Тебя убьют. За квартиру. Как Вальку Вайнгартена.

— Я только в подъезд, — начал оправдываться Малянов.

— Никуда не выходи, вообще никуда. Не веришь мне — поверь Бродскому. Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Специально для тебя сказано. Хотя для меня там тоже есть полстроки. Заведу герб — сделаю девизом.

— Про уборную? — попытался вспомнить стихотворение Малянов.

— Нет, в середине предпоследнего, на латыни… Хотя зачем я говорю, ты забудешь. Ладно, сделаем по-другому. Где ключи?

— Ключи? — не понял Малянов. — Какие ключи?

— От входной двери. Извини, заберу.

— Я тогда не смогу дверь запереть, — пожаловался Малянов.

— И не надо. У Оксанки ключи есть, она запрёт.

— А как я скорпомощи открою?

— Забудь про скорпомощь, — Вечеровский рассердился. — Если вдруг чего — звони Оксане. Только ей. Больше никому.

— Ну вдруг мне плохо станет. Ведь надо "скорую"? — не понял Малянов.

— "Скорая"? Они приедут, посмотрят. А потом отзвонят кому надо, что нашли двушку в отличном состоянии с одиноким пенсионером. И всё.

— Ну не обязательно, — не согласился Малянов. Вечеровский не снизошёл до ответа.

Дверь приоткрылась, из-а неё показался гладкий серый кот с аккуратной импортной мордой.

— Что, Калямушка? Рыбки хочешь? — Малянов наклонился к коту. Тот не отреагировал.

— В прихожей корм, — напомнил Вечеровский.

— Да я насыпал. Ему бы рыбки, — Малянов жалобно прищурился.

— Нельзя ему рыбки. Он из шотландского питомника. На кормах всю жизнь. Ладно, это всё тоже Оксанке… — решил он.

Кот понял, что еды не будет, разочарованно сказал "мрюк" и ушёл.

— Погоди-погоди, — Малянов почесал под нижней губой. — У меня нет сенильной деменции. И я ещё не разучился думать. Если то, что ты мне рассказывал, действительно правда, то Оксанку ты нанять не мог. Она же должна забыть, что ты её нанял.

— Я и не нанимал, — Вечеровский закурил снова. — Нанимала Ирка. И она же с ней общается.

— Моя Ирка? — не понял Малянов.

— Ну да. Твоя. Я через неё иногда работаю. Она меня помнит. Тебя тоже, — быстро добавил он.

— А Бобка? — с надеждой в голосе спросил Малянов.

— Не знаю, — отрезал Вечеровский. — А с Иркой так. Звоню всегда у подъезда, по сотику. Она ойкает. Потом делает вид, что очень рада. Спрашивает, как у меня там в Америке. Все почему-то уверены, что я там, в Америке.

— А почему ты не в Америке? — заинтересовался Малянов.

— У меня ещё здесь дела, — не стал развивать тему Вечеровский. — В общем, захожу с Ирке с цветами и шампанским. Сидим часа два, потом я говорю, что у тебя проблемы с обслуживанием и надо бы помочь, а я с тобой в ссоре и сам не могу. Она кобенится. Даю денег…

— Сколько? — неожиданно спросил Малянов, следя за чайником: тот уже шумел, но ещё не булькал.

— Ты про заварку забыл, — сказал Вечеровский. — Вооон в том ящике.

Малянов не пошевелился.

— Ладно, я сам, — Вечеровский решительно поднялся, достал из шкафчика жестянку и заварник и принялся над ними колдовать.

— И чего Ирка? — не отставал Малянов.

— Жадная она очень, — Вечеровский поморщился. — Обычно просит триста. Долларов, — добавил он.

— За что? — не понял Малянов.

— За всё. Ну то есть сделать звонки, распорядиться туда-сюда… И я не могу уйти — забудет. Когда мы Оксанку нанимали, пришлось у неё заночевать. Ничего такого, сам понимаешь, — на всякий случай добавил он.

— И что, ты ей платишь триста долларов за звонки? — не поверил Малянов.

— Нет, конечно. Оставляю сотню, остальное обещаю завтра. Хотя и сотню жалко. Она её прячет, а потом забывает, где. Да, кстати — у тебя деньги как? Не кончились?

— В тумбочке которые? Вроде осталось, — Малянов остановился, пожевал губами. — Интересно. Я обычно думаю, что в тумбочке лежат деньги за дачу в Замостье. И никак не кончатся. Потому что у меня очень скромные потребности.

— Скромные? Знал бы ты, во что твои препринты обходятся, — усмехнулся Вечеровский. — Кхм, а это что? — он с неожиданной заинтересованностью полез в ящик, забренчал посудой.

— Можешь больше не заказывать, обойдусь, — обиделся Малянов.

— Кто обойдётся, а кто нет — это решаю я, — заявил Вечеровский. — Ты мне нужен живым и без сенильной деменции. Как можно дольше… Оппаньки! — Вечеровский вытащил широкий бумажный лист, засиженный мелкими буковками.

— У тебя на этом посуда стояла, — сказал он. — Чайник кипит.

Малянов принялся заваривать чай, Вечеровский вернулся на прежнее место.

— Советский журнал. Страница двадцать девять. "Корнелиус отсутствующе кивнул и сел", — зачитал он, держа бумагу перед глазами. — "Кресло, как и вся мебель, приспособленное к условиям низкой гравитации…"

— Корелиус? Гравитация? Постой-постой… Знанийсила, — уверенно сказал Малянов в одно слово. — Шестьдесят шестой год, четвёртый номер. Пол Андерсон. Фантастика. Там ещё такие иллюстрации… голубые с чёрным.