Михаил Харитонов – Безумный Пьеро (страница 43)
Старик своё место понимал и никогда не залупался. Он знал, что бывает с теми, кто залупается. Вот и сейчас он покорно вытянул морду, дабы господину Балтрушайтису было сподручнее по ней бить.
Скорее всего, дело ограничилось бы несколькими ударами — господин Балтрушайтис был отходчив. Но после третьего удара тросточка сломалась.
Пекинес рассвирепел. С глухим рычанием он накинулся на старика, намереваясь, вероятно, покусать ему рыло.
Курдюмыч от неожиданности шарахнулся, ударился о кормушку и перевернул её. На брюки господина Балтрушайтиса брызнул саломас.
Пекинес отпрянул. Посмотрел на грязные пятна на брюках. Глаза его налились кровью.
Старый боров увидел перед собой смерть. Близкую, неотвратимую. Сейчас хозяин закричит, прибежит охрана. Она его схватит. Хорошо ещё, если прикончат прямо здесь, а не устроят маналулу.
Если бы всё это случилось в январе, Курдюмыч, наверное, пал бы на колени и замер в ожидании неизбежного. Но теперь всё изменилось. Его жизнь была освещена волшебною мечтою. Он
Ну то есть, конечно, он так не думал. Он вообще не думал. Пылающее сердце Курдюмыча отстранило от командования слабый разум его. И начало командовать само.
Боров вздыбился, встал на задние ноги. Пекинес набрал в лёгкие воздух, чтобы завизжать. Но не успел. На голову господина Балтрушайтиса обрушилось копыто. Точно по темечку. Нога знала, куда бить — чтоб уж наверняка.
Владелец фабрики "Лилия и Серп" тоненько тявкнул и обмяк.
Самое смешное, что этого никто не заметил. Быки жевали сено, бухгалтерская зверюшка увлечённо грызла мосол. А больше никого и не было.
Курдюмыч переступил через труп и спокойно вышел в коридор. До начала эфирного сеанса оставалось ещё минут десять. Он надеялся, что успеет его досмотреть.
Владелец фабрики «Лилия и Серп» тоненько тявкнул и обмяк.
В это самое мгновение двери в кормовой зал с треском открылись — как от хорошего пинка. Вошли трое: енот с ножом, котяра с длинной кривой саблей и корноухий пёс неизвестной породы с тесла-шокером.
— Рррраввв! — рявкнул пёс. — Где тут главный?!
В этот момент до разума Курдюмыча наконец дошло, ЧТО он натворил. И что ему за это будет в самом ближайшем будущем.
Он отчаянно завизжал и бросился вон.
Кот и пёс едва успели расступиться, как тяжёлый боров пронёсся мимо них и вылетел в коридор.
Нельзя сказать, что вошедшие были примечательными личностями. Но кое-какой интерес они всё же представляют — так что уделим им, пожалуй, немного времени.
Беспородный пёс Шарик родился в селе Простоквашино, вырос в Евске. Помимо отсутствующей родословной, у него не было ушей, когтей на ногах и двух пальцев на левой руке. Зато у него было три перелома, четыре проникающих ранения и кличка Везунчик. Её он честно заслужил, выжив после удара рогом в брюшину.
Кот — этот вырос в Бибирево — был натурой более разнообразной. У него имелась красивая фамилия Крузенштерн, красивые глаза и красивые узкие бёдра. И, конечно, прозвище Круз. Хлеб свой он добывал, однако, не прелестью бёдер, а кражами со взломом. Он был на хорошем счету в банде Дяди Фёдора, опытного старого волчары. Кот трудился честно и доверие оправдывал. Хотя втайне помышлял о чём-то большем. То есть о собственной банде.
Что касается енота, это был обычный евский енот, ранее промышлявший тем, чем обычно промышляют скверные уличные подростки. Прозывали его Любимка, и это был не комплимент. С Шариком его связывало подобие живого чувства: пёс нашёл Любимку на улице измудоханным — и, повинуясь смутному порыву, приволок к себе и дал отлежаться. В итоге енот у Везунчика прижился на правах мелкой сявки.
Пёс и енот подались в Директорию, рассчитывая на сытную и лёгкую жизнь. Наслушавшись рассказов бывалых, Шарик поверил, что в Городе живут одни только лохи, а у каждого жулика — хуй в говне и губы в сале. В реальности новоприбывшие столкнулись с жёсткой конкуренцией. Первое время они оба жили на позорные гроши Лю-бимки. Однако в итоге ребятам свезло: они познакомились с Крузом, а тот привёл их в банду Дяди Фёдора. Перед которым коту за новых знакомых пришлось поручиться. А что делать? Это был единственный способ заполучить подчинённых и подняться хотя бы до уровня бригадира.
В тот день их троица — под общим руководством кота — проходила проверку на профпригодность. Работёнка была плёвой: подудолить богатенького коммерса, некоего Балтрушайтиса. Дядя Фёдор был его крышей. Пекинес платил исправно, но не пожелал внести дольку малую на общее. Нужно было объяснить заартачившемуся коммерсанту всю его неправоту, получить с него дольку, ну и себе взять немножко за консультацию. В методах убеждения Дядя Фёдор ребят не ограничивал, но поставил жёсткое условие: господин Балтрушайтис должен был остаться живым и относительно здоровым. «Он мой, я его дою, — говорил он, показывая новичкам портрет клиента. — Убьёте коммерса — свои кишки жрать будете».
Дядя Фёдор был существом серьёзным, шуток юмора не понимал и не любил. Все трое восприняли его слова абсолютно буквально.
— Вот наш главный, — сказал бык, показывая копытом на мёртвого Балтрушайтиса.
Шарик недоумённо повертел мордой. Он был простой натурой и умел только драться. Сцыкливый енотик завертел мордочкой в поисках выхода. Коту пришлось брать инициативу на себя.
Крузенштерну пришлось отдуваться за всех. Он осмотрел труп. Узнал его: портрет он помнил. И подумал, что кишки жрать пожалуй что и придётся. Рассчитывать на то, что Дядя Фёдор будет слушать какие-то объяснения, было просто смешно. То же самое касалось и полиции.
Однако Круз выжил в евских трущобах, сохранив не только жизнь, но здоровье. Он умел принимать острые решения и импровизировать на ходу.
— Слава пророку Учкудуку! — закричал он. — Всё идёт по плану! Прислужник гав’виалей уничтожен!
Больше всего прихуели Шарик и енот. О пророке Учкудуке они, разумеется, слыхали, но поклонниками его не были вот ни на эстолько.
Зато остальные поверили. Ну или скажем так — предпочли поверить. С последователями Пророка связываться никому не хотелось.
— Бухгалтер где? — продолжал кот, поигрывая саблей.
Бык посмотрел на него с опаской. Потом покосился на мелкого зверька неопределённого фенотипа, который прижукнулся за кормушкой.
Кот понял — подскочил — схватил зверька за шкирку. Посмотрел внимательно в лицо, что-то решая. Решил. И молча сломал ему заднюю лапу.
Зверёк истошно заорал, задёргался. Кот подождал, пока тот смирится с увечьем, после чего вежливо осведомился, нужно ли повторение.
Бухгалтер тихо заскулил и закивал головой.
— Тогда, — распорядился кот, — отчини-ка нам, ради Галактики, кассу!
Сорян проснулся от лютого свербежа. Вчера он сбрил гриву, чтобы она росла погуще. Она и росла. Пробивающиеся волосы буравили толстую кожу, вызывая мучительный зуд.
Перекатившись на пол, Соря принялся расчёсывать бритое место о край подстилки. Свербёж от этого только усилился, по хребту пошли спазмы. Комнатёнка закружилась перед глазами. Онагр трубно заревел, мотая башкой.
— Скобейда! Ты там кончаешь, что ли? — заорал из-за стенки лошарик. — Дай поспать нормально!
— Ыппппрррр… — только и выдавил Сорян, содрогаясь всем телом.
Потом немного отпустило. Очень осторожно, чтобы не потревожить натёртое место, онагр поднял голову. Убедился, что всё на месте и особых разрушений нет. Даже пиво, не допитое вечером, так и стояло у изголовья. От него пахло кислым, но Соря всё равно присосался к банке. Нужно было взбодриться. Впереди намечалось скучное, унылое дежурство.
Пиво помогло, стало легче. Сорян встал на задние, вытянул передние, вдохнул и что есть мочи всконячил — "ййййе йе йе йе йе!!!"
— Да блядь же! — снова заорал лошарик. — Ты тихо можешь?
Онагр не удостоил его ответом. Лошарик не входил в его референтную группу. По его мнению, лошарики существовали для того, чтобы над ними прикалываться. Но сейчас было не время для приколов. Сейчас нужно было привести себя в порядок…
Для начала Соря направился в санузел. Выходя из комнаты, он случайно наткнулся взглядом на плакат. Член отреагировал неожиданно сильно, выскочив из своего укрытия, как чёртик из табакерки. Пришлось жмуриться, отворачиваться и ждать, пока глупая залупа не вернётся на место.
Санузел был типично общежитский: конская унитазная дыра, совмещённая с душевой кабинкой. По углам чернела ядовитая плесень. Её было бы больше, но дурак-лошарик плесень подъедал. От чего балдел и отрубался прямо в кабинке. За это он бывал неоднократно унижен и обоссан, но своей скверной привычки не оставлял. Сорян его презирал за это особенно.
Облегчившись, освежившись и попив воды, он вернулся к себе в комнату. Быстро съел брикет комбикорма. Проверил форму — нет ли пятен. Поставил чайник на плиту. Дело, которым он собирался заняться, много времени не требовало — обычно он успевал до того, как чайник вскипит.
Наконец, он устроился перед любимым плакатом, за который недавно отдал шесть соверенов пятнадцать сольдо.
На плакате была эквестрийская поняша. Рыжая, улыбающаяся, с отведённым в сторону хвостом.
Молодой полис Сорян Мотузный, онагр по основе, тащился от лошадей. Что и неудивительно: ослов часто тянет на лошадок. Правда, настоящие кобылы до братьев меньших нисходят редко, но Соря был парнем бойким, весёлым и не жадным. Так что ему иной раз перепадало.