Михаил Гужаковский – Чёрная плёнка (страница 1)

Михаил Гужаковский

Чёрная плёнка

Говорят, у каждого города есть свои трещины. Места, где реальность истончается, и сквозь неё просачивается что-то… другое. В нашем городе такой трещиной был старый кинотеатр «Заря». Его давно закрыли, заколотили досками, и теперь он стоял, как гнилой зуб в улыбке центральной улицы, почерневший от дождей и времени.

Мы – это я, Лёха, и его сестра-двойняшка, Вика. Нам по шестнадцать, и в нашем мире самым страшным злом до недавнего времени была контрольная по алгебре. Но лето, знаете ли, плавит мозги и толкает на глупости. А главная глупость родилась в голове Лёхи, который где-то вычитал городскую легенду про «Зарю».

Легенда гласила, что последний фильм, который должны были показать в кинотеатре перед самым его закрытием в девяностых, так и не показали. Плёнку привезли, зарядили в проектор, но в ночь перед премьерой киномеханик сошёл с ума. Его нашли утром в будке, он сидел, раскачивался и твердил одно и то же: «Они смотрят из кадра. Они смотрят на меня». Плёнка, конечно, пропала. Говорили, что она до сих пор там, в кинотеатре, и если её посмотреть, то увидишь нечто, после чего уже никогда не сможешь спать спокойно. Увидишь то, что заставило старого киномеханика потерять рассудок.

– Бред сивой кобылы, – сказала Вика, когда Лёха с горящими глазами пересказывал нам эту чушь. Вика была скептиком до мозга костей. Она верила в физику, химию и в то, что Лёха – идиот.

– А вот и не бред! – кипятился брат. – Я читал на форумах, люди пытались туда залезть. Говорят, там жутко. Слышны какие-то звуки, будто плёнка шуршит.

– Это крысы, Лёш. Или бомжи, – отрезала Вика.

Но я… я молчал. Потому что часть меня, та самая, что заставляла в детстве заглядывать под кровать перед сном, была заинтригована. Что-то в этой истории цепляло, как заусенец. Что-то холодное и настоящее.

И вот, в одну душную июльскую ночь, мы стояли перед «Зарёй». Луна, как мутный глаз, смотрела на нас сквозь облака. Лёха притащил монтировку. Вика пришла просто для того, чтобы потом сказать: «Я же говорила». А я пришёл, потому что не мог не прийти.

Заколоченная дверь поддалась с отвратительным скрипом, будто стонала костями. Мы шагнули внутрь, и нас окутал запах. Густой, спёртый запах пыли, тлена и… чего-то ещё. Чего-то сладковатого, как запах старой киноплёнки, смешанный с запахом сырого мяса.

Луч фонарика выхватывал из темноты обрывки былой роскоши: бархатные кресла, покрытые плесенью, оборванный занавес на сцене, осколки люстры на полу. Тишина здесь была не пустой. Она давила, она была наполнена ожиданием. Мы медленно двинулись к лестнице, ведущей в кинобудку.

Каждая ступенька скрипела под ногами, и этот звук казался оглушительным. Вика шла последней, демонстративно громко дыша, но я чувствовал, как напряжена её спина. Лёха, пыхтя, лез первым.

Дверь в будку была не заперта. Внутри, в свете фонаря, всё выглядело почти нетронутым. Старый проектор, похожий на доисторическое насекомое, пылился в углу. На монтажном столе валялись обрывки плёнок, ножницы, склянки с клеем. И там же, на столе, лежала она. Одна-единственная бобина. Чёрная, без единой надписи.

– Нашёл! – прошептал Лёха торжествующе. Он схватил бобину, и в этот момент мы все это услышали.

Тихий, едва различимый шорох. Будто кто-то провёл сухим пальцем по плёнке.

– Крысы, – неуверенно сказала Вика, но её голос дрогнул.

Шорох повторился. Уже громче. Он исходил от проектора.

Лёха, одержимый своей идеей, подошёл к аппарату.

– Сейчас посмотрим, что там, – пробормотал он, пытаясь зарядить плёнку.

– Лёх, не надо, – сказал я. Холодный липкий страх начал подниматься по моему позвоночнику. – Пошли отсюда.

– Да ладно тебе, мы уже здесь! – отмахнулся он. Его пальцы возились с механизмом. Щёлк. Плёнка была на месте.

И тут проектор ожил. Сам по себе. Без электричества, которого в здании не было уже лет двадцать. Раздалось тихое гудение, и на пыльный экран на сцене упал луч света. Сначала просто белый прямоугольник, потом – помехи, царапины, бегущие по экрану. А затем начался фильм.

Это было не кино. Это были короткие, рваные кадры. Чёрно-белые. Без звука. Первый кадр: пустая комната, стул посредине. Второй: та же комната, но на стуле сидит человек, спиной к камере. Третий: человек медленно начинает поворачиваться.

Мы стояли, как заворожённые. Не могли отвести взгляд. Что-то в этих кадрах было гипнотическим. Человек на экране поворачивался мучительно медленно, кадр за кадром. Мы видели его плечо, потом часть щеки…

– Это же… – начала Вика и осеклась.

Лицо человека было абсолютно гладким. Без глаз, без носа, без рта. Просто пустой овал кожи. И в тот момент, когда мы это осознали, существо на экране дёрнулось и уставилось прямо на нас. Сквозь экран. Оно видело нас. Я это почувствовал. Оно смотрело не в объектив камеры, которая его снимала. Оно смотрело на нас троих, стоящих в пыльной будке кинотеатра «Заря».

Проектор затрещал и выключился. Луч света погас. Мы остались в полной темноте и тишине. И эта тишина была страшнее любого крика.

– Фонарь… – просипел я.

Лёха дрожащей рукой включил фонарик. Луч метнулся по будке и замер на проекторе. Бобина была пуста. Плёнка исчезла.

Мы вылетели из кинотеатра, как ошпаренные. Не разбирая дороги, толкая друг друга. На улице ночной воздух показался спасением. Мы бежали, пока не выдохлись, и остановились только у нашего дома. Никто не проронил ни слова.

Той ночью я не спал. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел его. Гладкое, безликое лицо, которое смотрит на меня из темноты. Утром позвонила Вика. Её голос был тихим и напуганным.

– Лёха пропал, – сказала она. – Его нет в комнате. Окно открыто.

Мы искали его везде. Заявили в полицию. Но он исчез. Бесследно. Словно его никогда и не было.

Прошла неделя. Вика почти не выходила из своей комнаты. Я старался держаться, но страх жил во мне, как паразит. А потом я нашёл это. В своём почтовом ящике. Маленький, аккуратно свёрнутый кусочек чёрной плёнки. Я развернул его дрожащими пальцами. На нём был всего один кадр. Моя комната. И я, спящий на кровати. А в углу, в тени, стояла фигура. Высокая, худая. С абсолютно гладким лицом.

С тех пор я знаю: они не просто смотрят из кадра. Иногда они из него выходят. И теперь они смотрят на меня. Я пишу это, а за окном скребётся ветка. Или не ветка. Я не знаю, сколько у меня осталось времени. Но я знаю одно: никогда, слышите, никогда не пытайтесь смотреть фильмы, которые не были предназначены для ваших глаз. Потому что иногда, когда вы смотрите в темноту, темнота не просто смотрит в ответ. Она приходит за вами.

После той ночи мир раскололся. Был мир «до» – с его дурацкими шутками, планами на каникулы и ощущением, что впереди целая вечность. И был мир «после» – тихий, выцветший, где каждый шорох заставляет сердце ухать в пятки, а собственное отражение в тёмном окне кажется чужим.

Кусочек плёнки я сжёг. Смотрел, как он корчится в пламени зажигалки, превращаясь в уродливый чёрный комок, а потом в пепел. Но это не помогло. Образ из кадра уже отпечатался на внутренней стороне моих век. Я видел его, когда моргал. Я чувствовал его взгляд из каждого тёмного угла, из-за каждой неплотно прикрытой двери. Сон превратился в пытку – короткие, липкие провалы в тревожное забытьё, из которых я выныривал в холодном поту, с колотящимся сердцем.

Вика… С Викой было хуже. Она заперлась в себе. Её скептицизм, её броня из логики и здравого смысла, рассыпался в прах той ночью в «Заре». Теперь она была похожа на стеклянную фигурку, по которой пошли трещины – тронь, и разлетится на тысячу осколков. Мы почти не разговаривали. Что тут скажешь? «Извини, что твой брат-близнец растворился в проклятом фильме»? Мы просто иногда встречались взглядами, и в этих взглядах было всё: общий ужас, общая вина и молчаливый вопрос – «кто следующий?».

Следующей стала она.

Это случилось через неделю после исчезновения Лёхи. Я сидел у себя, тупо глядя в монитор, когда завибрировал телефон. Вика. Я ответил. Молчание. Потом тихий, срывающийся шёпот:

– Оно здесь. В квартире. Я слышу, как оно ходит.

Кровь застыла в жилах.

– Вика, где ты? Запрись в ванной! Звони в полицию!

– Поздно… – прошептала она. – Оно… оно пахнет, как старая плёнка. И ещё… оно дышит. Так тихо. Будто копит воздух. Я в своей комнате. Под кроватью.

На заднем плане я услышал скрип. Медленный, тягучий скрип паркета в коридоре. Шаг. Ещё шаг. Оно приближалось к её комнате.

– Оно ищет, – прошептала Вика. В её голосе уже не было страха, только глухое оцепенение. – Оно знает, что я здесь. Оно просто… играет.

Я сорвался с места, не помня себя. На ходу натягивая кроссовки, я кричал в трубку:

– Вика, я бегу! Слышишь? Я уже выхожу!

В ответ – тишина. А потом… звук. Звук, который до сих пор преследует меня в кошмарах. Это был не крик. Это был быстрый, влажный, рвущийся звук. Как будто кто-то с силой протащил кусок мокрой плёнки через узкую щель. И сразу после этого – короткий, булькающий вздох. И тишина.

– Вика? ВИКА! – орал я в телефон, вылетая из подъезда.

Но в трубке был только ровный, длинный гудок.

Дверь в их квартиру была приоткрыта. Я ворвался внутрь. Пусто. В воздухе висел тот самый запах – пыль, тлен и старая киноплёнка. Комната Вики была перевёрнута вверх дном. Но ни её, ни следов борьбы не было. Только на полу, под кроватью, лежал её телефон. И рядом с ним – ещё один кадр. Маленький кусочек чёртовой плёнки.