Михаил Гришин – Одиночка (страница 4)
«Уж лучше я на своей пехотной мине подорвусь, – подумал он от безысходности, скачками преодолевая опасное пространство, с замиранием сердца ожидая каждую секунду смертоносного взрыва. – Чем меня эти твари разорвут». А ещё он подумал о том, что жизнь стоит того, чтобы за неё бороться.
С каждым метром хриплый сап и грозное рычание за спиной становились всё отчётливее, всё ближе глухой стук тяжёлых лап сытых овчарок по твёрдой земле. Васёк не видел, как первая овчарка, догнав его, изготовилась к прыжку. По её мускулистому телу пробежала нервная дрожь, оно напряглось, и собака, готовая кинуться ему на плечи, пружиняще оттолкнулась от земли. Раздался одновременно взрыв и предсмертный визг.
Неведомая сила тугой волной ударила парня в потную спину, приподняла в воздух. Суматошно размахивая руками, Васёк метров пять пролетел вперёд, затем плашмя упал на землю, зарывшись лицом в траву.
В эту минуту вторая овчарка испуганно отскочила в сторону, тоже наступила на мину, и её взрывом подбросило вверх, разорвало на куски. Сверху на голову Гвоздеву посыпались ошмётки окровавленного мяса и влажного чернозёма вперемешку с дёрном. Васёк потерял сознание.
Глава 3
Вертлявая сорока, сидевшая на вершине сосны, стремительно спикировала к земле, где, распластавшись, уже долгое время неподвижно лежало человеческое тело. Опустившись на спину мертвого солдата, она смело принялась по нему расхаживать, громогласно стрекоча на весь лес. Заметив валявшийся на спине небольшой кусок красного мяса с рваными краями, небрезгливая птица прижала его подушечками растопыренных чешуйчатых пальцев к грязной гимнастёрке, стала умело рвать его мощным клювом на мелкие части и жадно сглатывать.
Неожиданно человек зашевелился, и сорока, испуганно чечекнув, поспешно взлетела. Снова расположившись на вершине сосны, время от времени взмахивая крыльями, чтобы удержать равновесие на тонких гибких ветках, сорока с любопытством стала наблюдать за ожившим вдруг человеком, сверху взирая на его беспомощные движения то одним своим хищным круглым глазом, то другим.
С трудом разлепив потяжелевшие, запорошенные сырой землёй веки, Васёк увидел прямо перед глазами серую, с вкраплениями корешков изнанку перевёрнутого дёрна, в ноздри ударил тёплый пряный запах взрыхлённой земли. Несколько мгновений он с недоумением смотрел на неё, потом перевёл затуманенный взгляд немного вверх: над его головой влекомые низовым горячим ветром слабо покачивались метёлки цветущего пырея.
Он смотрел на них, на стебли других травинок, а перед его мысленным взором проплывали до боли родные лица товарищей, которых уже никогда не вернуть. Курил, пыхтя, как паровоз, пускал к небу сизый дым старшина Петраков; улыбался рядовой Володя Кривенцев; что-то с воодушевлением рассказывал рядовой Коля Часовских, блестя весёлыми глазами; от души заливисто хохотал, запрокинув голову, младший сержант Серёга Челюстников; прищурив умные глаза, тая на лице улыбку, внимательно смотрел на него политрук Гришин.
Всё это проплыло перед глазами Гвоздева настолько явственно, что он от бессилия что-либо сделать протяжно застонал; затем, ощерился и зубами прихватил ком земли, принялся с хрустом жевать, чтобы унять душевную боль. Через несколько минут он грязным языком выдавил изо рта слюнявый, изжёванный ком, вытер тылом ладони испачканные губы, опираясь растопыренной пятернёй в рыхлую, податливую от взрыва землю, тяжело перевернулся на спину. В голове гудело, монотонно, на одной ноте, как будто пищал комар, только очень громко.
В пронзительно-голубом небе неподвижно стояли редкие белые облака, словно скупо раскиданные чьей-то неведомой рукой невесомые рваные лохмотья пушистой ваты. Солнце, перевалившееся на западную окраину небосвода, припекало с такой силой, что у парня мгновенно высохли повлажневшие от воспоминаний о товарищах глаза, сморщились ссохшиеся губы. Васёк медленно облизал их шершавым сухим языком, чувствуя, что с каждой минутой пить хочется всё больше. Он обессиленно прикрыл веки, как будто устал глядеть, и тотчас провалился в звенящее забытье.
В чувство его привёл новый звук, который ворвался в его сознание рёвом нескольких двигателей. Гвоздев, словно от неожиданного толчка, резко распахнул глаза: шестёрка «мессершмиттов» на бреющем полёте пронеслась над ним, скрывшись где-то за лесом. Спустя немного с той стороны ветер донёс частый, похожий на трещотку стук авиационных пулемётов и глухие разрывы. Васёк приподнял голову, прислушался, и сразу же память его вернула на несколько дней назад, в тот страшный день, когда фашистская Германия вероломно напала на Советский Союз…
– Товарищ лейтенант, наряд для охраны Государственной границы Союза Советских Социалистических Республик построен…
– Вам приказываю выступить на охрану… Вид наряда…
Начальник заставы лейтенант Тюрякин был, как всегда, подтянут, говорил торжественно… и весомо. Но, как он ни старался казаться перед своими подчинёнными суровым, опытным командиром, его юный двадцатиоднолетний возраст выдавали по-мальчишечьи звонкий голос и вздёрнутый, как у девчонки-проказницы, нос картошкой. Два месяца назад молодой офицер досрочно окончил Саратовское пограничное военное училище и заметно стеснялся своих подчинённых, которые в большинстве своём были старше него. Для того чтобы выглядеть перед пограничниками мужественно и независимо, он даже отпустил чернявые усики, опускавшиеся краешками на уголки нарочно сжатых плотно губ. Усы ему очень шли, но, к сожалению, солидности всё же ничуть не придавали.
Наряд в составе младшего сержанта Челюстникова и рядового Гвоздева ушёл в дозор на свой участок границы.
Проводив их пристальным взглядом, лейтенант Тюрякин приказал остальным пограничникам занять свои места согласно боевому расчёту. Политрука Гришина он направил на правый фланг заставы, старшину Петракова – на левый, сам остался в центре. Накануне на заставу из отряда прибыл посыльный, вручил пакет от коменданта. В нём капитан Горбанюк приказывал усилить наряды, не сводить глаз с сопредельной стороны, ещё раз проверить, в каком состоянии находятся дзоты, окопы, щели и траншеи.
Летняя короткая ночь, которая в другое время пролетала незаметно, сегодня, в ожидании провокаций, тянулась нескончаемо долго, как глухая дорога в степи. Уже погасли перед рассветом звёзды, набежавший с востока свежий ветер качал верхушки высоченных сосен, бесшумно взмахивая крыльями, куда-то пролетели длинноклювые вальдшнепы, следом, негромко курлыча, кулики, смутно различимые на фоне светлеющего, с розовым подбоем пористых облаков неба. Широкая, необъятная тишина сковала лесной край.
Тюрякин вышел из своей засады между огромными валунами, заросшими вкруговую кустами орешника, где он таился, наблюдая в стереотрубу за сопредельной стороной, поправил на плече ремень винтовки и направился проверить наряды. Обутый в увесистые хромовые сапоги, он тем не менее ступал тихо, практически бесшумно, ни одна сухая ветка, изредка попадавшаяся ему на пути, не треснула, под ногами не шуршала трава. И, всё же подходя к месту, где в засаде находились пограничники, его каким-то шестым чувством заметили, окликнули:
– Вы, товарищ лейтенант?
– Как на той стороне? – шёпотом поинтересовался Тюрякин, опускаясь на траву.
– Ничего подозрительного, – так же шёпотом ответил младший сержант Челюстников, невольно подвигаясь. – Пока тишина.
Лейтенант прилёг рядом. Взял из его рук бинокль, принялся внимательно всматриваться в сомкнутый плотной стеной лес напротив, на расстоянии километра-полутора. Кроны деревьев, курчавившиеся резными листьями, мирно шевелились на ветру, выказывая бледную изнанку, кое-где под подолами раскидистых сосен виднелись коричневые шершавые стволы, в низине клубился белёсый с лёгкий налётом фиолетового цвета, полупрозрачный туман. Заметно не было, чтобы на сопредельной стороне что-либо происходило. Покой и умиротворение наблюдались в природе.
Тюрякин с облегчением вернул младшему сержанту бинокль, поднялся на ноги.
– Продолжайте наблюдение, – наказал он, уходя.
Вскоре его крепкая, ладная фигура скрылась за деревьями. Пристраивая окуляры бинокля к глазам, опираясь влажными от обильной росы локтями в землю, Челюстников, искоса блеснув на товарища синеватыми белками, сожалеюще сказал осипшим от утренней прохлады голосом:
– Ни днём ни ночью нашему лейтенанту покоя нет. Они там небось дрыхнут, как сурки в норе, а он волнуется, переживает. Всё боится, что опять учинят провокацию. Как думаешь, Васёк, осмелятся они ноне границу нарушить? Или в носу у них не кругло?
– Пускай только попробуют, – многообещающе процедил сквозь зубы Гвоздев и сделал такое зверское выражение лица с ввалившимися от чрезмерного ночного бдения уставшими припухлыми глазами, что младший сержант не удержался и прыснул, невнятно пробормотав:
– Ты эти угрозы прибереги для супостата.
Рассвело окончательно. И, как только первые лучи, касаясь макушек деревьев, скользнули с восточной стороны, жёлтым медовым цветом осветив сверху одну треть плотной стены на сопредельной стороне, лес, до этой минуты как будто вымерший, если не считать одинокого голоса далёкой кукушки, оживился разноголосым птичьим гомоном. Теперь уже и без бинокля можно было всё чётко разглядеть на той стороне, где по-прежнему мирно трепетали на свежем ветру листья, морскими волнами колыхалась высокая трава, отягчённая искрившимися каплями росы.