Михаил Гришин – Найти и обезвредить (страница 8)

Несмотря на юный возраст, – а у него только недавно пробился лёгкий белёсый пушок над верхней губой, – Семакин уже не раз делом доказал свои профессиональные качества, имел на личном счету восемь самостоятельных задержаний иностранных агентов разных мастей. Поэтому никаких сомнений у него не было, что он в одиночку справится и с этими диверсантами: на его стороне внезапность, натиск, безрассудная отвага и отчаянная наглость, и, что немаловажно, как дополнительный аргумент – автомат ППШ.

Размышления лейтенанта неожиданно прервал слабый треск сухой ветки под ногой у одного из шпионов. Он порывисто подался назад, плотно прижался спиной к берёзе, сразу же присели на корточки и те двое, испуганно озираясь по сторонам. Сглотнув слюну, Семакин убрал руку с ложа автомата, медленным движением вытер влажную ладонь о галифе. Вот чего он никак не ожидал от опытных диверсантов, так это того, что у них от величайшего напряжения не выдержат нервы: когда по их же вине, по неосторожному движению снова хрустнула ветка, они внезапно вскочили и ломанулись бежать с невероятным шумом по лесу, ломая сучья.

Контрразведчик хоть и был в силу специфики своей профессии подготовлен принять любое развитие событий, тем не менее к такому непредвиденному повороту оказался не готов, потому что не мог поверить в произошедшее. Растерявшись в первые секунды, уже не таясь, он пустился в погоню. Настигнув бегущего перед ним человека, Семакин ловко подсёк ему ноги носком своего сапога. Всплеснув руками, агент с маху грохнулся обезображенным от страха лицом в мокрую от росы траву.

– Лежать! – сурово приказал лейтенант, придавив тяжёлым сапогом распластанное тело к земле; коротко размахнулся и ударил прикладом незнакомца по затылку. – Так-то будет надёжнее, – мимоходом пробормотал он.

Преследовать в темноте, ориентируясь по шуму, было несложно, если убегавший человек от страха потерял рассудок. Но тут всё же был не обычный человек, а подготовленный диверсант, который в любую минуту мог умышленно затаиться в каком-нибудь тёмном удобном месте, а потом по-тихому скрыться. Упускать его ни в коем случае было нельзя. Поэтому когда его серый силуэт вновь появился в холодном голубеющем свете луны среди деревьев, Семакин грозно крикнул:

– Стой, стрелять буду! Стой, кому говорю!

– Шиш тебе… – неожиданно донёсся приглушённый, какой-то сдавленный голос, как будто человек говорил через силу или ему зажимали рот. И тотчас треснул выстрел, короткий, как удар пастушьего кнута. Сухой звук, отразившись в замкнутом пространстве от стволов, быстро заглох. Срезанная пулей ветка сверху упала Семакину на голову, оцарапала щеку.

– Сопротивление бесполезно! – прерывающимся от негодования суровым голосом громко крикнул лейтенант. – Ты окружён! А дружок твой червей уже кормит! Лучше сдавайся!

Семакин никак не ожидал, что его слова произведут на агента столь действенное впечатление. Козлом сиганув в сторону от сосны, за которой прятался, тот с безрассудным отчаянием вприпрыжку побежал к орешниковым зарослям, чтобы затеряться в их чаще. Какие-то мгновения – и он точно бы скрылся, бесследно исчезнув с глаз. И тогда лейтенант принял единственно верное решение: быстро стал на одно колено и, целясь низко над колышущими метёлками травы, очередью выстрелил по ногам. О том, что попал, его оповестил рвущий душу дикий, прямо нечеловеческий, полный мучительной скорби крик, тянувшийся на одной пронзительной ноте:

– А-а-а-а…

Семакин торопливо вынул из кармана фонарик. Не включая, на всякий случай, пригибаясь, петляя на полусогнутых ногах, побежал в ту сторону, крепко сжимая в правой руке автомат. Когда до шевелившегося в траве чёрного сгустка, в котором и человека-то определить было невозможно, осталось шагов пять, лейтенант зажёг фонарь. Вспыхнувший жёлтый свет упруго рассёк темноту, осветил ярким пятном лежавшего на спине диверсанта. Поджимая простреленные ниже колен ноги, он с воем катался по земле.

Семакин стремительно подошёл и в упор посветил человеку в лицо. Мерцая запавшими вглубь глазных впадин красными больными зрачками, на него испуганно смотрел парень лет восемнадцати-девятнадцати, одетый в грязную гимнастёрку и замызганные, рваные галифе. Рядом с ним валялась пилотка, свалявшиеся и сальные русые волосы охвостьями спадали на бледный лоб. Стиснув широкие, покрытые коричневым налётом зубы, он по-волчьи, загнанно скалился от невыносимой боли. Из его страдальчески перекошенного рта шёл зловонный запах падали.

Остановившись взглядом на его окровавленных ногах в зачуханных обмотках стрелкового подразделения и стоптанных ботинках с оторванными подмётками, перевязанными лохматыми верёвками, Семакин, ошалев от его отталкивающего вида, быстро спросил:

– Ты кто?

– Ваня я… Иван Вдовин, рядовой стрелковой… ди-ви-зи-и… – Красноармеец заплакал навзрыд, поминутно вытирая слёзы и сопли, торопливо залепетал, оправдываясь, боялся, что его расстреляют на месте без суда и следствия: – Мы с Митрием пробирались к себе в деревню… в Саратовскую область… У меня там тятя – инвалид… безногий… Трудно матушке управляться-то одной… Там ещё сёстры одна одной меньше… Братик больной с измальства… А ежели я погибну…

Лейтенант и сам уже понял, что этот насмерть перепуганный, поизносившийся одеждой слюнявый парень не имеет никакого отношения к разыскиваемой ими группе.

– Дезертиры, что ль? – спросил с видимым отвращением Семакин.

Рядовой Вдовин быстро-быстро закивал, на его чумазом бледном лице появилось жалкое подобие улыбки. Вдруг из глаз его хлынули слёзы, потекли, оставляя на впалых щеках грязные дорожки, и он снова на одной ноте затянул, подтянув простреленные ноги почти к подбородку:

– Больно-о-о…

– Да уймись ты, – с сердцем прикрикнул лейтенант, чувствуя, как в душе зарождается невольная жалость к этому трусоватому парню. – Значит, другие пускай за вас погибают, а ты со своим дружком в тыл… Жить вам захотелось. Ну вы и фрукты, оказывается… с Митрием. Да только вот с гнильцой, – вынес он суровый вердикт, стараясь силой духа унять саднящую боль в сердце. – Но ничего… военно-полевой суд определит вам меру наказания по закону… Будь уверен.

В лесной глуши сквозь ажурное густое переплетенье ветвей тускло замаячили сразу несколько фонариков, шаря по листве, деревьям, траве. Когда щупающий местность длинный луч случайно попал в лицо, у Семакина перед глазами ярко вспыхнули радужные круги.

– Я здесь! – крикнул он громким, осекавшимся от волнения голосом и, подавая знак, круговыми движениями посветил в ту сторону, навстречу подходившим к нему контрразведчикам. – Тут ещё один дезертир, – уже более спокойно сказал Семакин, когда разглядел в скользящих по сторонам пятнах янтарно-жёлтого света второго красноармейца, этого самого Митрия. Он двигался без особой охоты, как-то боком, со связанными за спиной руками, неловко поводя узкими плечами, всё время грубо подталкиваемый прикомандированными автоматчиками из комендатуры. Как по его ушной раковине и длинной мочки уха текла кровь из разбитого затылка, так она и запеклась тёмной густой коркой.

– Здорово ты его приложил, – подходя, покачал головой Ерёменко. – Насилу очухался.

– Не много бы армия потеряла от таких вояк, – вскользь, с презрительными нотками заметил один из автоматчиков. – Но ничего, если не расстреляют, то штрафбат им обеспечен. А там, глядишь, – неожиданно повеселевшим голосом продолжил словоохотливый боец, – и к правительственной награде будут представлены, как искупившие кровью свою вину перед Родиной.

– Разговорчики! – сухо оборвал его разглагольствования Зимарин, взял Семакина за локоть и отвёл в сторону: – Говори.

Лейтенант, приглушая голос, вкратце рассказал капитану о том, как обнаружил дезертиров, ошибочно приняв их за немецких агентов, о задержании, и поделился возникшими у него сомнениями по поводу того, что уж больно они вели себя осторожно, что сразу ему бросилось в глаза.

– Буквально носом землю рыли. Не могли же они знать, что здесь засада? Может, встретили кого-нибудь или видели?..

Зимарин раздумывал не больше секунды, стремительно шагнул к связанному дезертиру. Тот стоял, понуро свесив голову, всем своим унылым видом напоминал клячу, вконец уставшую от подъёма в гору с непосильным грузом. Наспех надетая на него грубой мужской рукой испачканная в кровь выцветшая солдатская пилотка съехала набок и удерживалась чудом, готовая в любой момент свалиться с головы со слипшимися волосами.

Резко подавшись к нему, со злым прищуром в упор глядя в его потухшие, полуприкрытые глаза, капитан спросил:

– А чего это вы со своим дружком так осторожничали? Как будто боялись нарваться на засаду? Видели кого? – отрывисто, с нажимом спросил он и железной хваткой крепких пальцев за подбородок приподнял его голову. – Отвечай, ну!

Дезертир с трудом сглотнул слюну, словно контуженный, дёрнул два-три раза подбородком. Отводя глаза в сторону, запинаясь, негромко ответил:

– Т-там ваши в кустах прятались… М-мы, как только их заметили, так сразу же с Митрием и решили двигаться ощупочкой, чтобы не нарваться… М-мы и на тех-то чудом не нарвались только из-за того, что у одного в темноте стёкла от очков б-блеснули… Тут мы сразу и сообразили, что там п-прячутся особисты… А кто ещё в оч-чках ходит? – Он впервые взглянул в глаза капитану, губы его мелко-мелко дрожали, зрачки напитались влагой. – Особисты и х-ходят. Мы подумали, что нам к-конец… з-застрелят… В-вот и осторожничали… т-таились…