Михаил Голубков – Лога (страница 9)

Люди в деревне засыпали и вставали с одной надеждой, что развеялось, проклюнуло синью морок. Студенты отсиживались по квартирам, резались от безделья в домино, в карты, сочиняли и пели под гитару грустные песенки, ждали, когда их отзовут обратно в город.

Но особенно тошно было парням-призывникам. В мыслях они уже в других краях были, катили на поездах далеко-далеко, видели новую жизнь, новых людей... А тут вот сиди по избам и носа не высовывай, смотри целыми днями в окно на этот проклятый, нескончаемый дождь, слушай его надоедливый шелест и стеганье в стекла и стены. Забыли о них в военкомате, напрочь забыли, ни одному еще не пришла повестка. Девки и те начали терять интерес к призывникам, не стали выделять из прочих парней, не одаривали особым вниманием. Да еще этих студентов полно в клуб понабьется, у девчат глаза разбегаются, лица алеют. Призывники злились, обосабливались, чаще за водочкой в магазин бегали, устраивали драчки с городскими.

Поздней ночью брели улицей Кондратьевки трое: Ларька Веденин, Родька Малыгин и Валька Кунгурцев, расходились по домам из клуба. Все трое жили в одном конце деревни. Валька был самый здоровый и долговязый, он уже не первый год работал помощником комбайнера, сам часто садился за штурвал. Он тоже призывался этой осенью, но военкомат дал ему отсрочку из-за родителей, которые в последние годы, считай, и живут в райбольнице, то мать, то отца туда везут — старость не радость, не красные дни. Валька был последним, заскребышем, у Кунгурцевых, все его старшие братья и сестры жили уж своими семьями, со своими детьми, кто в Кондратьевке, кто на центральной усадьбе, а кто и подальше гнездо свил. Кому как не последнему и последние заботы о родителях. Темень стояла хоть глаза выколи. В двух шагах ничего не видно. Сверху мелко и липко накрапывало. Шли осторожно — не дай бог, растянешься. Жались к заборам, середку улицы напрочь измесили трактора.

И все-таки Родька умудрился плюхнуться, замарав свой новый светлый костюм. И смех и грех. Постояли в сторонке, перед чьим-то двором на полянке, почистили немного Родьку. Светили спичками, которые плохо загорались.

— Чертова погодка. Спички за пазухой отсырели. Скорей бы уж в армию.

— Вам хорошо, — сказал с горечью Валька. — Вы скоро махнете... Один я, нашего-то году, останусь. Сопливые малолетки кругом.

— Чем худо?.. Все девки твои будут! Любую обхаживай! — Ларька достал сигареты.

Они с Валькой закурили, посверкивая в дождливой темноте красными огоньками. Родька продолжал отряхиваться, стирал грязь с локтя.

— Будешь знать, как по улице на своем тракторе раскатывать, — засмеялся Ларька.

Малыгин не ответил, тоже попросил сигаретку.

— Да-а, с тоски можно подохнуть в такую осень.

— Мы это где застряли? — вглядывался в темноту Ларька. — У дома Куприянова вроде?

— Его двор.

Ларька встрепенулся:

— Слышь, робя! Давайте устроим Игнатию!

— Что устроим?

— Ну что-нибудь. Дверь подперем колом... Или в трубу тряпок напхаем.

— Зачем?

— А просто!

Валька удивился:

— Старику-то?

— Нашел старика. Да этот старикан может всех нас троих устряпать!

— Ну и что?.. И ладно, что здоровый. Его бы только ноги совсем не подвели.

— Трухачи, — заводился Ларька, — сдрейфили, в штаны наклали!

— Тебя какая муха укусила?

— Никакая. — Ларька бросил окурок и пошел от товарищей.

Вскоре Валька и Родька свернули в заулок. Ларька немного постоял, подождал, пока их не станет слышно, потом вернулся к дому Игнатия, вырвал кол, подпиравший поленницу у коровника. Поленница с грохотом развалилась.

Утром ему не нужно было идти на работу, намеревался подольше поспать. Но его рано растормошили.

— Спишь? — ласково спросил Игнатий. Был он в гремучем брезентовом плаще, обрызганном дождем. — А там ведь тебя дельце дожидается.

— Какое еще дельце?

— Поленница... Поленницу, сынок, надо собрать, которую ты развалил ночесь.

— Совсем, что ли, спятил?.. Никакой поленницы я не разваливал.

— Как это не разваливал? Кому же она понадобилась, окромя тебя?

— Ничего я не знаю, отстань! — задернулся с головой одеялом Ларька.

— Смотри, подумай сначала, — все так же ласково продолжал Игнатий. — Я ведь могу и в клуб прийти... Я ведь могу снова выпороть.

— Попробуй приди! — Ларька опять высвободил лицо из-под одеяла. — Кодлу подговорю! Мы тебя так отметелим!

— Ежели через десять минут не будешь выкладывать, пеняй на себя, паря, — пообещал от двери Игнатий.

— И не подумаю, не надейся! — крикнул визгливо Ларька.

Однако через десять минут он уже был возле поленницы, собирал рассыпанные дрова, торопился, чтобы кто-нибудь не увидел, чтобы позору поменьше.

— Хорошенько, хорошенько складывай, — приоткрыл оконную створку Игнатий. — А то она возьмет да опять ни с того ни с сего развалится.

11

Случилось ему осенью и еще раз заночевать в вагончике, припозднился, не успел дотемна выбраться из лесу. Да и ноги в конце заартачились, совсем не несли.

Чувствовал он себя здесь уже привычно, как дома, знакомое ведь, обжитое место.

В сумерках, в поздней тиши и сини за окном, кто-то остановился возле вагончика, обил, оскреб о лесенку грязь с сапог, двинул несмело дверь:

— Есть тут кто?

— Есть-есть... и всем честь. — Игнатий лежал на кровати в одной рубахе. Под голову он положил фуфайку, а ноги закутал пиджаком, хоть в вагончике тепло, даже жарко было — грели электропечки.

Вошел охотник, кому еще в такую пору шататься по лесу. Это был средних лет мужчина, перепоясанный патронташем. В очках, в теплой меховой куртке защитного цвета, в зеленой спортивной шапочке с пушистым колобком на макушке, за плечами — вместительный рюкзак, в руках — добротное, дорогое ружье, вертикалка двенадцатого калибра.

— Вечер добрый... А я проходил мимо, смотрю — огонек горит. Зачем, думаю, мне у костра маяться.

— Ну и правильно, что зашел. Устраивайся, — предложил на правах хозяина Игнатий. Ему было просто с охотником, тот Игнатию в сыновья годился. — Удачно полевалось?

— Так себе... Двух рябков сшиб да по глухару смазал, стрелок липовый. Глухарь, правда, сзади как-то взлетел... пропустил меня, шельма, неудобно стрелять было, — рассказывал охотник. — К тому же я поздно приехал, часика полтора всего поохотился. Пока договорился в деревне с хозяевами, у которых машину оставил, пока до лесу дотопал... Ничего, завтра наверстаю упущенное, завтра весь день мой, — развешивал он одежду и охотничье снаряжение на гвозди, на ввернутые в стенку крючья от изоляторов. — А вы кто будете? Оператор?

— Нет. Я тоже по охотничьей части. На зимний вот промысел настраиваюсь.

— О-о! Тогда мы с вами найдем общий язык. Сейчас мы это дело... — Охотник схватил рюкзак, давай вынимать из него припасы: масло, колбасу, сыр, банки консервные. Под конец достал плоскую бутылочку коньяку и складные стаканчики. — Присаживайтесь, пожалуйста. Познакомимся.

Не хотелось тревожить уложенные, успокоенные, согревшиеся под пиджаком ноги. Есть тоже не хотелось, совсем недавно поужинал. Но и обижать человека не хотелось. Игнатий с кряхтеньем поднялся, подсел к столу.

Выпили, познакомились. Охотник оказался Лазарем Семеновичем, преподавателем техникума в райцентре. Преподает уже лет пятнадцать, учился в этом же техникуме. Женат. И давненько. Супруга тоже преподаватель. Две «очаровательные девчушки-близняшки» растут. К охоте пристрастился в последние годы — «отдых отличный, снятие напряжения». Для этого и машину купил. На охоту и убивает все свое свободное время. Живой, крутолобый, с гладким, будто отполированным, черепом, с остатками темных курчавых волос на затылке, с острым крючковатым носом, на котором ловко держались массивные роговые очки, он напоминал Игнатию большого черного дятла, долбящего дерево, так часто Лазарь Семенович кивал головой при разговоре.

— Вот ты, Лазарь Семенович, человек грамотный, ученый, — начал запальчиво Игнатий, будто коньяк, которым он угостился, возымел действие. — Вот скажи мне: до каких это пор будет продолжаться?

— Что продолжаться? — не понял Лазарь Семенович.

— Ну, вот это самое, — показал Игнатий в окно.

— А-а, вон вы о чем... Будет продолжаться, пока не кончится, — игриво сказал Лазарь Семенович.

— Нет, я серьезно спрашиваю.

Лазарь Семенович покивал, поправил привычным движением указательного пальца очки на носу:

— Цивилизация, как сказал Лев Толстой, процесс необратимый...

— Да уж куда обратно-то, — согласился Игнатий. — Но ведь, наверно, надо и вперед смотреть.

— Разумеется, разумеется... Счет человечеству будет предъявлен. И возможно, очень скоро предъявлен.

Игнатий молчал, не совсем понимая собеседника.

— В мире сегодня вот что происходит, — четко выделяя каждое слово, заговорил Лазарь Семенович, — совершенствуемся не мы, не люди, а в первую очередь техника, машины, орудия производства. Они-то, машины, и могут в конце концов стать совершенно неуправляемыми, в силу нашего несовершенства перед ними. Вот какой красивый афоризм получился. — Глаза Лазаря Семеновича довольно блеснули за очками, он сделал выверенную паузу. — И каждой такой машине необходимо горючее, иными словами — нефть. Значит, должна быть и добыча, разработка ее. А раз существует поиск, добыча нефти, то обязательно будут и обратные негативные стороны этой человеческой деятельности. Это, если хотите, тоже закон природы... Ну кто, давайте рассудим, заинтересован, чтобы целые танкеры этого ценнейшего сырья оказывались в море? Никто, разумеется. Ни наше государство, ни капиталисты. Однако такое случается... Предусмотреть же все непредвиденные, аварийные случаи вообще невозможно, какие меры защиты ни применяй. Я, кстати, прошлой зимой, представляете, на что в лесу наткнулся? На черную-черную речку по белому-белому снегу! Страшнее зрелища я, признаться, в жизни не видел. Я после интересовался — около трехсот тонн выпустили. И знаете, по какой причине? Бульдозер нечаянно задел ножом нефтепровод. Дело под вечер было, сразу, конечно, не смогли дыру залатать. Только утром прилетела ремонтная бригада... Не мне вам говорить, где эти триста тонн весной оказались. Здесь, на Урале, каждая оброненная капля куда-нибудь скатится, то есть нанесет вред окружающей среде: лесу, земле, воде. Это ведь не пустыня Сахара. Впрочем, и в пустыне всякая добыча не так уж безвредна. Мы еще вообще точно не знаем, как отражаются на планете всякие разработки, все наши шахты, рудники и глубинные бурения... — Лазарь Семенович испытующе взглянул на Игнатия, словно спросил: понятен ли он, стоит ли дальше продолжать? — Повторяю, непредвиденных, непреднамеренных аварийных случаев может быть бесчисленное множество. Прискорбная, конечно, реальность...