Михаил Головачев – Падшие (страница 8)

Нет, как бы ни хотелось переложить вину на кого-то другого: на Зону, Обелиск или двух пропащих мутантов, – решение я принимала добровольно. Не слушая Матушку, не выучив уроков Виты… Не понимая, куда ведет тропка, устланная благими намерениями.

В чьих-то шагах за дверью, тихих разговорах медиков, стуке дождя по стеклу мне слышалось приближение неотвратимого наказания за грех гордыни и наивное вмешательство в запретные тайны.

Одиночество сжигало изнутри сильнее кислоты клинка. Разум кипел, бурля в собственных панических мыслях. Никто из ближних, даже замечая это, не пытался что-то изменить. И без того молчаливый Гаал совсем закрылся в себе. Курт тоже не сообщал ничего определенного. Лишь один раз на безумно короткие полчаса забежал Гарм. Новости, принесенные им, назвать хорошими не поворачивался язык.

Настоятель лютовал. Теперь многие человеческие ошибки, присущие любому смертному, могли караться излишне сурово. Так же жестко пресекались и все неположенные разговоры, особенно касавшиеся дней недавних.

Сестра Лилит, окончательно разругавшись с Гармом, бесследно исчезла. Группа, отправленная на поиски ее отряда, ничего не обнаружила, сигнал КПК не пеленговался. Позже ребята, что шли с ней, к счастью, вернулись, но не могли объяснить ничего внятного про таинственную пропажу командира. Нейротехники несколько раз проверяли солдат на последствия пси-воздействия или контузий, однако ничего не находили. И все это наводило на самые мрачные подозрения.

Лучше всех себя ощущал, пожалуй, только Деймон. Переругиваясь с охраной, активно занимался поддержанием своей физической формы и очищением души молитвами. Внешне он не испытывал никаких угрызений совести. Откуда им взяться у того, кто на все сто убежден в своей правоте и класть хотел на иное мнение?

Выслушав тревожную исповедь, вырвавшуюся из моей души, Гарм даже бровью не повел.

– Расслабься, – отмахнулся он, спокойно улыбнувшись. – «Вышкой» тут и не пахнет. В конце концов, оба остались живы. Настоятель так-то отходчивый. Это он для вида бушует, чтоб остальные берега не путали. Максимум, может, прикажет Аресу нагайкой вас оприходовать перед строем да закинет стеречь какую-нибудь глухомань в разных концах Зоны, чтоб ваши буйны головушки лишний раз меж собой снова не столкнулись.

– Вот умеешь ты… поддержать, – съязвила я. – Пусть твои слова будут правдой. От душеспасительных бесед с занесением еще никто не умирал.

Наконец спустя несколько дней заключения Гаал решил, что можно снять надоевшие швы со слегка возвышающегося над кожей розового шрама. Я почти успела обрадоваться долгожданной выписке, если бы не одно обстоятельство…

Непривычно мрачный и молчаливый Курт принес свежий комплект формы без каких бы то ни было знаков различия. Тусклый свет из коридора заслонила высокая фигура в тяжелой броне с метками на наплечниках.

– Это… то, что я думаю?

– Боюсь, что да, – тихо ответил Гаал. – Я сделал все, что мог. Теперь слово за тобой. Держись спокойно. Будь вежлива и соблюдай порядок, даже если Деймона проберет оскорблять сам Обелиск последними словами. Приговор будет справедливым – иначе невозможно. Настоятель милостив, а я буду рядом до конца, что бы ни случилось.

– Спасибо… наставник… – Я повисла на плечах медика. – Ты спас мне жизнь однажды и делаешь это снова. Видит Зона, я рассчитаюсь за все долги!

– Обязательно. Ты, может быть, и наивное дитя, сотворившее лишнее по глупости, но уж точно не еретичка. Будь сильной, и тебе воздастся.

Дождавшись окончания сборов, Гаал вывел меня под руку в коридор. В руке личного стража Настоятеля звякнули наручники.

– Нет нужды, брат мой. Я осознаю́ свои провинности и принимаю их. Клянусь Обелиском, я не окажу сопротивления и не причиню кому-либо вреда. – Хотелось сохранить последние капли достоинства и прийти на суд с гордо поднятой головой.

– Смотри у меня, – пригрозил охранник.

Второй конвоир ожидал за дверью лазарета. Проходя по коридорам, я все сильнее чувствовала обжигающий щеки стыд, разрастающийся под любопытными взглядами случайно встреченных братьев и сестер.

У входа в зал Обелиска нас остановил закованный в глухую броню человек. Я сразу узнала его распевный голос.

– Желаешь ли ты воздать молитвы Ему, прежде чем услышишь приговор?

– Да, Преподобный. – Я почтительно опустила голову.

– Есть ли обстоятельства, позволяющие нарушить таинство?

– Никак нет, – глухо ответил конвоир. Тяжелый шлем искажал голос, но отчего-то мне послышалась солидарность. Надо же было так! Одно неосторожное решение под влиянием эмоций – и вот уже в ордене намечается раскол. Где только была голова, когда я соглашалась на дерзкую идею кукловода? Быть может, именно треклятый мутант заставил поддаться его желанию? В таком случае это точно не моя провинность. Но ответственность подобное обстоятельство вряд ли снимет. Единственное простое условие, позволявшее спокойно и дальше продолжать служение Обелиску, и то не исполнила…

– Тогда оставьте нас. Пойдем, дитя. – Преподобный мягко коснулся моего плеча и пропустил вперед.

Сегодня сияние Обелиска особенно ярко окутывало мрачную громаду зала. Душа преисполнилась благоговения и покоя. Опустившись перед Ним на колени, я зашептала молитву, прося о справедливости и милосердии для себя… и Деймона.

Стала ясна истинная причина ненависти дознавателя. Случилось то, чего он так боялся, начиная с первого момента демонстрации дара. Проникнув в его сознание, я увидела миг юношеской слабости, позора и отчаяния. Каждый из нас, пусть даже самый озлобленный зверь, имеет право на личные переживания и глубинные страхи. Лишь Настоятелю, воистину слышащему глас Обелиска, дано право судить и миловать, принимать и отвергать все мысли и действия неразумных чад Его. Я же неосознанно вторглась туда, куда не имела права даже одним глазком заглядывать. Должно быть, каждый, кто теперь избегал меня, подозревал, что по воле своей я могу сделать это с любым…

Время вспять не повернуть. Только и остается, что жить с грузом вины за содеянное. Великий, дай покой душе моей…

– Дитя, ты закончила? – осведомился Преподобный.

– Да… Позвольте перед приговором при свидетельстве Его исповедоваться?

– Слушаю тебя.

– Преподобный… Этот дар, что приняла я по неразумению, я бы и в жизни не использовала против брата или сестры во вред им и без их согласия. Случившееся на арене – мой огрех, совершенный без злого умысла. Клянусь жизнью, я не желала и не желаю зла никому. Однажды я пообещала Матери-Зоне использовать умения лишь во благо, оттого горько сожалею и искренне каюсь в содеянном.

– Обелиск слышит тебя, сестра Норна. Подтверждаешь ли ты свою честность?

– Да, Преподобный. И пусть покарает меня гнев Его, если я солгала хоть словом.

– Да воздастся тебе по делам и вере твоей, – плавно произнес мой душеприказчик. – Пора.

Конвой встретил у дверей и повел из коридора вниз по заросшей мхом лестнице. С потолка капала вода, яркий свет летнего солнца ровными пятнами ложился на темный пол.

Длинный тоннель на нижнем уровне зачастую был последним, что видел любой еретик, в коем орден более не нуждался. Там, в конце, у покрытой бурыми пятнами кафельной стены и кончался путь неверных. Чтобы заслужить публичную казнь, еретику следовало быть излишне дерзким. Проверено неоднократно – присутствие жаждущих крови зрителей быстро сбивает спесь. Или же, напротив, такой чести мог удостоиться враг, чем-либо восхитивший командование. В этом случае он становился примером уже для нас – той ошибкой, на которой следовало учиться. Остальные же заканчивали жизнь в разбитой грязной комнате восточного крыла Станции.

Ужель мой грех столь непростителен, что суждено закончить жизнь, как самому гнусному еретику?

Ноги подкашивались, но я держалась на остатках гордости, тающей с каждым шагом, и старалась ничем не выдавать свой страх.

Обшарпанная стена уже показалась в высвеченном прямоугольнике дверного проема, однако свернули мы совсем не туда. Спустившись еще на один лестничный пролет, мы оказались в такой же разбитой и покрытой бетонной пылью комнате, так же обшитой белым кафелем. Странный выбор для резонанса нашей истории и любви Настоятеля к порядку…

И не менее странный подбор тех, кому суждено сегодня вершить судьбы.

Помимо Преподобного и Гаала, троих полевых командиров отозвали с поста ради такого события. Еще одним непривычным персонажем стала женщина-нейротехник, сидящая на складном табурете по левую руку от Настоятеля и настраивающая странный прибор. Приблизившись, мне все же удалось вспомнить его назначение – улучшенный датчик пси-активности, имевшийся у каждого командующего группой, чей путь лежал через заведомо опасные участки.

Конвоир толкнул в плечо, приказав встать напротив собравшихся. Через некоторое время привели и Деймона. На его щеке темнела свежая ссадина, подозрительно похожая на пластину укрепленной перчатки. «Не меняются в жизни лишь ублюдки и дураки», – как-то сказал Курт. Дознаватель олицетворял собой обе эти группы.

Солдаты заняли места у стен, щелкнули предохранители коротких штурмовых винтовок. Преподобный начал с чтения псалма. Бархатистый голос убаюкивал, дарил ощущение безопасности. Если только не смотреть на Настоятеля. Его бледные глаза метали колкие искры злости в сторону меня и дознавателя. Не в силах выдержать противостояние, я отвела взор, стыдливо опустив голову.