Михаил Гинзбург – Сад Наслаждений (страница 2)

Их тела… Ева, биолог до мозга костей, застыла, пытаясь осмыслить увиденное. Они были прекрасны. Той совершенной, почти нечеловеческой красотой, от которой перехватывало дыхание. Высокие, стройные, с идеальными пропорциями. Кожа их имела оттенок старой слоновой кости, гладкая, сияющая, словно отполированная. Но сквозь эту идеальную поверхность местами проступали… изменения. На плече мужчины кожа переходила в узор, напоминающий древесную кору, твердую и бугристую. У женщины из-под безупречной линии волос на висках пробивались тонкие, как шелк, зеленые побеги, едва заметно подрагивавшие. Их волосы, густые и длинные, у мужчины цвета воронова крыла, у женщины – пепельные, казались не столько волосами, сколько тонкими, гибкими лианами, и в них тоже угадывалось слабое свечение.

Они не обратили на Еву никакого внимания, по крайней мере, видимого. Их лица были спокойны, почти безмятежны, с полуприкрытыми веками. Но когда Ева сделала еще один шаг, женщина медленно подняла ресницы. Глаза. Огромные, бездонные, цвета темного меда, без зрачков или с едва различимыми, вертикальными, как у кошки, щелками. И в этих глазах не было ничего – ни любопытства, ни угрозы, ни даже простого узнавания. Пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота, затягивающая, как омут.

Женщина слегка улыбнулась. Улыбка не коснулась ее глаз, это было лишь движение идеальных губ, обнаживших на мгновение слишком ровные, слишком белые зубы. И от этой улыбки по спине Евы снова пробежал знакомый холодок.

Мужчина оставался недвижим, но Ева почувствовала, как его взгляд – такой же пустой и всепроникающий – скользнул по ней, оценивая, препарируя, проникая под кожу. Ощущение было омерзительным, словно ее раздевали не только физически, но и ментально, вытаскивая на свет все ее страхи и потаенные желания.

"Так, Кравец, соберись, – приказала она себе мысленно, стараясь унять дрожь в коленях. – Это всего лишь… аборигены. Мало ли какие у них тут обычаи. Может, у них так принято встречать гостей – с улыбкой Джоконды и взглядом патологоанатома".

Ее научный мозг лихорадочно работал, фиксируя детали: симметрия тел, возможные признаки генетической модификации или неизвестного симбиоза, отсутствие видимых признаков агрессии. Но инстинкты вопили об опасности, об абсолютной чуждости этих существ.

Тот самый запах – пряный, мускусный, сладковатый – здесь был почти невыносим. Он проникал в легкие, в кровь, туманил сознание, вызывая странную смесь возбуждения и тошноты. Ева поняла, что дышит прерывисто, что ее сердце колотится, как пойманная птица.

Она сделала еще один осторожный шаг, проходя между двумя живыми статуями. Они не шелохнулись. Только женщина снова улыбнулась своей пустой, нечеловеческой улыбкой.

Проход за ними расширялся, и впереди показался свет – ярче, чем тот, что был в тоннеле. И ритмичный гул стал громче, настойчивее, словно сердце этого места билось совсем рядом.

Ева оглянулась. "Привратники" стояли все так же неподвижно, провожая ее своими незрячими взглядами. Или не провожая. С ними было ничего не понятно.

"Добро пожаловать в Вермикулу, надо полагать", – прошептала Ева, и ее голос прозвучал в этой органической тишине неуместно громко. Она усмехнулась, но усмешка получилась нервной.

Она шагнула к свету.

Глава 3: Первые Запахи Рая

Свет впереди оказался не столько ярким, сколько… живым. Он не лился из какого-то определенного источника, а сочился, казалось, из самой плоти этого места – из переплетенных лиан, образовывавших подобие сводчатого потолка, из гигантских, похожих на раскрытые веера папоротников, чьи листья мерцали то изумрудным, то янтарным, из вздувшихся, полупрозрачных наростов на стенах, внутри которых медленно перетекали светящиеся жидкости. Ева шагнула из удушливой тесноты тоннеля в пространство, от масштабов которого захватило дух, а к горлу подступил тугой комок, сотканный из восхищения и первобытного ужаса.

Она оказалась в чем-то вроде гигантской пещеры или грота, но стены его были не каменными, а живыми, пульсирующими в том же медленном, глубоком ритме, что и весь этот проклятый мир. Они изгибались, образовывая ниши и альковы, перетекали одна в другую, словно застывшие волны органического прилива. Воздух здесь был еще теплее, тяжелее, пропитанный до предела тем самым дурманящим ароматом, от которого у Евы слегка кружилась голова и неприятно сосало под ложечкой. Запах был вездесущ, он обволакивал, проникал в поры, словно пытался стать частью ее самой.

"Пещера Али-Бабы на стероидах и с явным перебором с освежителем воздуха 'Запретный Плод'", – подумала Ева, пытаясь зацепиться за привычный сарказм, как утопающий за соломинку. Но сарказм тонул в этой ошеломляющей, неправдоподобной реальности.

Повсюду были растения. Но это были не те растения, которые она знала. Гигантские цветы, похожие на венерины мухоловки размером с небольшую собаку, медленно раскрывали и закрывали свои мясистые, усыпанные блестящей слизью лепестки. Лианы, толщиной с человеческую руку, свисали с потолка, их концы заканчивались не листьями, а чем-то вроде присосок или чувствительных щупалец, которые подрагивали, словно улавливая малейшие изменения в атмосфере. Под ногами вместо камня или земли был упругий, пружинящий покров, похожий на плотный мох или застывшую губку, и он тоже едва заметно вибрировал.

И люди. Или те, кто ими когда-то был.

Они двигались по этому странному, живому залу с той же ленивой, плавной грацией, что и "привратники". Нагие, безмятежные, их тела светились в этом призрачном свете, словно были сделаны из лунного камня. Они не обращали на Еву никакого внимания, поглощенные своими странными, медитативными занятиями.

Вот группа из трех – двое мужчин и женщина – застыла в сложной, почти акробатической позе, их тела переплелись так тесно, что казались единым, многоруким и многоногим существом. Их глаза были закрыты, на лицах играли блаженные, отрешенные улыбки. Ева не могла понять, было ли это какой-то формой йоги, медленным танцем или прелюдией к чему-то большему, но от этой сцены веяло такой откровенной, первобытной чувственностью, что у нее невольно пересохло во рту. И одновременно – жутким ощущением чего-то… неправильного. Словно она подглядывала за ритуалом, который не предназначался для человеческих глаз.

Чуть поодаль еще одна пара – мужчина и женщина – медленно ласкали друг друга, их движения были плавными, гипнотическими, как у змей. Их кожа, в тех местах, где она не была изменена органическими наростами – у мужчины на спине виднелся гребень, похожий на спинной плавник какой-то доисторической рыбы, у женщины из предплечий росли тонкие, вибрирующие усики – казалась почти прозрачной, и Ева могла различить, как под ней пульсируют сосуды, перегоняя светящуюся жидкость. Их прикосновения не были страстными или торопливыми. Они были… исследовательскими, почти ритуальными, словно они заново открывали друг в друге неизведанные континенты. И снова – никакой реакции на ее присутствие. Полное, абсолютное безразличие.

"Похоже, местный комитет по этике взял очень длительный отпуск. Или его съели", – пробормотала Ева, отступая в тень одной из пульсирующих стенных ниш. Ей нужно было время, чтобы осмыслить увиденное, чтобы ее тренированный мозг ученого смог хоть как-то каталогизировать этот бедлам из органики и откровенной, но совершенно лишенной человеческих эмоций сексуальности.

Город – если это был город – дышал. Буквально. Ева чувствовала это каждой клеткой своего тела. Он жил своей собственной, непонятной жизнью, и его обитатели были лишь частью этого гигантского, единого организма. Их чувственность, их кажущееся блаженство – все это выглядело как функция, как заранее запрограммированная реакция.

Ева прислонилась спиной к упругой, теплой стене. Та едва заметно подалась под ее весом, словно обнимая. От неожиданности она отпрянула. На стене, там, где она только что стояла, медленно проступил едва заметный отпечаток ее тела, который тут же начал затягиваться, исчезать.

"Матерь божья, – выдохнула она. – Да оно же… оно все живое".

Чувство тревоги, до этого момента бывшее лишь фоновым шумом, теперь переросло в отчетливый, леденящий страх. Этот "рай" был ловушкой. Прекрасной, соблазнительной, но смертельно опасной. И этот запах, эти вибрации, этот всепроникающий ритм – все это было частью ловушки, медленно, но верно расшатывающей ее волю, ее разум.

Ева сглотнула. Ей отчаянно захотелось пить, но фляга с водой осталась в рюкзаке, а рюкзак она не решалась снять. Да и вода из внешнего мира здесь, в этом царстве органического буйства, казалась чем-то неуместным, почти кощунственным.

Она заставила себя оторвать взгляд от гипнотических сцен и сосредоточиться. Нужно было найти Левина. Если он еще жив. Если он еще… Левин. Потому что те существа, которых она видела, уже не были людьми в привычном понимании этого слова. Они были чем-то другим. Чем-то новым. И это "новое" вызывало у Евы Кравец смесь научного восторга и глубочайшего, экзистенциального ужаса.

Глава 4: Голос Матери

Ева нашла укрытие – если это слово вообще было применимо к органической архитектуре Вермикулы – в неглубокой нише, образованной двумя сомкнувшимися складками живой стены. Место было достаточно укромным, чтобы не бросаться в глаза сразу, и слегка приподнятым над основным "полом" зала, что давало хоть какой-то обзор. Она сбросила рюкзак, и тот глухо шлепнулся на упругую, чуть влажную поверхность. Спина моментально взмокла под одеждой – здешний воздух, казалось, был на три четверти из воды, остальное – феромоны и споры неизвестного происхождения.