Михаил Гиголашвили – Чертово колесо (страница 6)
– Сколько забросили варить? – поинтересовалась из кухни Анка.
– Не знаю, у них заход лошадиный. На мазут было лекарство похоже. Черное, как нефть! – Серго махнул рукой. – Эти звери себе по четыре захода вмазали, я и Ладо всего разок по два куба пустили – и чуть не подохли! Я потом дома весь вечер около унитаза провел. Наизнанку выворачивало, даже дети спрашивали: «Что с тобой, папа? Опять отравился пирожками?» – а жена, кобра, говорит им: «Да-а, что-то ваш папа часто травиться стал пирожками уличными!» А мать только сидела и плакала…
В это время Черный Гогия заворочался и оглушительно икнул. Из его громадного носа лились сопли, глаза были полны слез. Он взревел, кашляя и захлебываясь мокротой.
– Чихает! – с уважением оказал Тугуши, опасливо поглядывая на гиганта.
Переждав, все опять обратились к Серго:
– Ну, дальше!
– Что дальше?.. На прощание дали нам с Ладо по чеку и исчезли… Я свой чек наутро сделал, – поспешил подчеркнуть он, увидев возникший на лицах плотоядный вопрос. – Уж как Сатана бедного Рублевку бил!.. Сам я не видел, в машине сидел, но Ладо рассказывал… Ребенка за волосы в воздух поднял, чуть не прирезал!
– Подлец! – сказал Художник возмущенно.
– Правильно. А что делать, если барыга не раскалывается? – важно заметил Тугуши, на что Бати засмеялся:
– Да ты, клоун, хоть раз в жизни живого барыгу видел хотя бы издали, специалист херов?
Художник тоже накинулся на Тугуши:
– Что правильно? Что правильно? Ты свихнулся? При чем тут ребенок? Он-то в чем виноват?
– В том и виноват, что сын барыги, – отозвался Тугуши.
– Сын за отца не отвечает. Это еще ваш кумир сказал.
– Сталина не трогай! При нем порядок был и морфий в аптеках продавался! – возмутился Тугуши.
Тут Черный Гогия, сев на кушетке, тяжело дыша и загнанно озираясь по сторонам, жестами попросил воды. Он явно не понимал, где он. Анка принесла ему стакан, но он после первых же глотков опять начал икать, потащился в туалет, где начал блевать так зычно и гулко, что Художник поспешил закрыть окна: соседи услышат! Но Бати заставил открыть их снова:
– Задохнемся! Будто твои соседи не знают, что у тебя творится! Зайдут десять нормальных человек – и вываливаются через час с красными мордами, как задницы у павианов. Один раз вызовут на нас ментов, попомните мои слова! Открывай, задохнемся в этом карцере!
Разговор опять вернулся к Рублевке. У него они давно брали лекарство, и всегда все было в порядке, Рублевка всех устраивал – быстро, тихо, надежно. Но вот кинули его, и надо искать нового.
– Еще, оказывается, Рублевка после кидняка выпрашивал у Сатаны лекарство, ломку снять, – сообщил Серго, тщательно обтирая платком шею и голову. – Хотя чему удивляться? Помню, когда у Чурчхелы мать повесилась, он все равно пришел на стрелку и тоже выпрашивал у всех лишний заход – мол, мать повесилась, пожалейте!
– Из-за него она и повесилась, между прочим!
– Где сейчас этот Чурчхела?
– Кто его знает? Подох, наверное, где-нибудь… Он же все на Украину за кокнаром ездил…
Опять вспомнили Сатану и Нугзара – гуляют, небось, с бабами, колются, видео смотрят, фирму курят, а ты сиди тут и жди, когда от татар приедут… Привезут ли еще?.. Неизвестно.
Из туалета неслись харканье и хрюканье. Потом Черный Гогия вылез и обвел всех бессмысленным взглядом из-под черных, сросшихся бровей. Его спортивная куртка была вся загажена.
– Уф-ф-ф… – протянул он тоскливо, делая суставчатыми мосластыми руками какие-то движения и повалился на кушетку.
– Что с тобой, Гогия? – забеспокоились все.
Труп был тут никому не нужен. Один Бати безучастно смотрел на мучающегося гиганта.
– Ох и ломает его! – пожалела Гогию Анка, мокрой грязной тряпкой отирая с него блевоту.
– Где же они, в конце концов?! – встревоженно произнес Серго, меряя мастерскую шагами. – У меня совещание в четыре. Как я там в ломке буду сидеть?
Что-то вспомнив, он кинулся к телефону, почти вырвал его из рук Бати, долго набирал номер, так же долго просил кого-то позвать, ждал, опять долго просил кого-то кому-то что-то передать. Бати принялся ругать бандитов:
– Кинули – и всё! А мы? Мне тоже в торг надо… Сколько, кстати, денег дали Гуге и Ладо?
Художник принялся считать:
– Гогия дал триста рублей. Тугуши – сто. Серго – свои сто и пятьсот чужие. Анка – пятьдесят. У самого Туги был чужой стольник. И ты дал сорок три…
– Сорок три? – возмущенно переспросил Тугуши, вертя рыжей головой. – Уж и не помню, чтобы Бати хоть раз положил что-нибудь круглое! Всегда у него то двадцать семь рублей, то двадцать восемь… Сегодня вот сорок три. А сам миллионами ворочает у себя в магазине! Как ни войдешь к нему – полки пустые, покупателей нет, а продавцы стольники считают…
– Тебя не спрашивают! – огрызнулся Бати. – За своей задницей следи!
– Как это меня не спрашивают? А заход будешь требовать полный! – закипятился Тугуши.
– Да кто ты такой, сопляк, чтобы мои заходы считать? – Бати встал вплотную к Тугуши. Он не любил Тугуши, как, впрочем, и всех остальных на свете.
– Хватит, без вас тошно! – попросил Серго.
Минут двадцать все в молчании бесцельно бродили по подвалу. Самое страшное – ждать. Намного легче бегать, ездить, искать самому, чем сидеть и ждать, ждать, ждать…
Тут Черный Гогия со стонами попросил его поднять. Тугуши и Художник потащили его в туалет, сгибаясь под тяжестью громадной фигуры, обвисшей, как труп. Одна рука гиганта волочилась по полу, другой он цеплялся за шеи парней, хлюпая носом и пуская слюни. Лицо его искажала идиотская улыбка, но потухшие глаза были угрюмы и злы.
– А когда они уехали? – тоскливо спросила Анка.
– Да часов шесть, не меньше…
– Может, они в Гянджу дернули?
– Они к Сайду собирались, в Казах, – уточнил Художник.
– К Сайду?.. Да у него лекарство негодное, – поморщился Бати.
– Кто тут уже о кайфе думает?! Лишь бы ломку снять, – отозвался Серго. – И что за жизнь проклятая?! Даже наркотиками не могут обеспечить население!.. Спичек – нет, пасты – нет, мыла – нет, кайфа – нет! Одна перестройка кругом недоделанная… Ее не хватало! Раньше хоть лекарство было! А сейчас ничего нет!
В туалете что-то громыхнуло, упало. Дощатый пол мастерской вздрогнул.
– Гогия навернулся! – поспешил на шум Художник.
Из туалета доносились стоны. Потом вылез Черный Гогия. Качаясь, он по стенке дотащился до кушетки. Ежился, вздрагивал, делая руками такие движения, будто что-то набрасывает на себя. Его бил озноб, и кушетка скрипела под его громадным телом.
В этот момент раздался стук в дверь. Художник кинулся открывать. На пороге возник мужчина в возрасте, одетый в белоснежный костюм и черное шелковое кашне с узорами. Он снял темные очки, оглядел мастерскую, нашел глазами Серго и спросил у него упавшим голосом, брезгливо не переступая порога:
– Не приехали еще?
– Пока нет… Ждем.
Мужчина в растерянности сложил дужки очков.
– Что же делать? И не звонили?
– Нет.
– Клянусь двумя внуками, никогда в жизни больше с вами не свяжусь! Мальчишки! – покачал он седой головой и, не слушая объяснений Серго (это был его знакомый, какой-то чин из Совмина), вышел, громко хлопнув дверью и бросив напоследок: – Я буду у себя в кабинете.
– Рассердился! – сказала Анка.
– Рассердился, ничего себе! Пятьсот рублей дал, а лекарства нет. Вы бы видели его компанию – все уже дедушки, на тысячи берут… Сейчас, видно, у них кончилось, вот и обратился ко мне. А я подвожу, неудобно, – проговорил Серго.
– Да ты просто сломать оттуда надеялся, а лекарства нету и ломать неоткуда! – злорадно заметил Бати, опять берясь за телефон и передразнивая Серго: – «Неудобно»!
Серго махнул рукой, ничего не ответил. Все ходили из угла в угол. Изредка кто-нибудь приближался к окнам и с тоской осматривал пустой двор, где суетились воробьи, валялись разморенные кошки и две женщины развешивали белье на веревках. Разговаривать ни о чем не хотелось. Бати от нечего делать рассматривал картины на стенах, которые потускнели и местами даже закоптились от бесконечных варок.
– Продаешь их? – спросил он наконец.
Художник замялся.
– Охота тогда тебе их малевать! Кому они нужны?
– Он для себя рисует. Что ты понимаешь?! – вступилась за Художника Анка.
– Ох, ты тут большой специалист по кларнету! Будешь еще много рассуждать! – злобно оборвал ее Бати.