Михаил Гаспаров – Собрание сочинений в шести томах. Т. 2: Рим / После Рима (страница 68)

Никак не смогший, и подворье Церула, Где он, Сабин, еще на службе Квинтия Стриг ножницами мулам гривы жесткие, ¹⁰ Чтобы ярмо из бука Китарийского Легко неслось выносливыми шеями. Студеная Кремона, топи галльские, Вы видели, вы слышали, вы знаете — (Так говорит Сабин): во дни далекие ¹⁵ На ваших бродах увязал он по уши, В болота ваши он поклажу сваливал, От ваших стен окольными дорогами Гонял он мулов под ярмом, то правыми, То левыми копытами лягавшихся. …………………………………………. ²⁰ К богам дорожным он мольбы о помощи Не обращал: впервые им приносит он Отцову сбрую с верною скребницею. Все было и минуло. Ныне в консульском Он восседает кресле, посвятив свой лик ²⁵ Вам, двое братьев, Кастор с братом Кастора. Ты думаешь, я слаб, что не под силу мне,  Как встарь, пускаться по морю, По всем путям и в зной, и в стужу следуя  Знаменам победителя? ⁵ Силен, силен я выношенной яростью,  И к бою рвется речь моя. Зачем, наглец, достойный гнева Цезаря,  О собственных ли мерзостях, О гнусной ли сестре, блуднице лагерной, ¹⁰ Меня неволишь лаяться? Или о том, как ты мальчишкой с взрослыми Задремывал в застолице ¹⁵ И, вдруг взмокревши, слышал сзади пьяный хор:  «Талассио! Талассио!» Что побледнел ты, бабень? или шуточки  Уже тебе не в шуточки? Меня не взманят все твои Котитины ²⁰ Оргические идолы, Невмочь глядеть, как ты, обнявши жертвенник,  По-бабьи вертишь задницей, Как ты кричишь среди вонючих грузчиков  Над тибрскими причалами, ²⁵ Где барки, ставши в рыжем иле заводей,  С волной ущербной борются! Я не взойду в харчевни компитальские  К горелым жирным кушаньям, Которые запив водицей слизистой, ³⁰ К жене-толстухе тащишься И, ненавистный, давишься за счет ее  Горячими колбасами! Попробуй возрази, попробуй вызовись!  А я еще по имени ³⁵ При всех, блудливый Луций, назову тебя:  Стучи зубами с голоду, Казнись беспутством братьев и распухшими  Ногами дяди-пьяницы, И собственной, доступной всем утробою, ⁴⁰ Распроклятой Юпитером!

ГОРАЦИЙ, ИЛИ ЗОЛОТО СЕРЕДИНЫ

Текст дается по изданию: Гаспаров М. Л. Избранные труды. Т. 1. О поэтах. М., 1997. С. 136–164.

Имя Горация – одно из самых популярных среди имен писателей древности. Даже те, кто никогда не читал ни одной его строчки, обычно знакомы с этим именем, хотя бы по русской классической поэзии, где Гораций был частым гостем. Недаром Пушкин в одном из первых своих стихотворений перечисляет его среди своих любимых поэтов: «…Питомцы юных Граций, с Державиным потом чувствительный Гораций является вдвоем…», – а в одном из последних стихотворений ставит его слова – начальные слова оды III, 30 – эпиграфом к собственным строкам на знаменитую горациевскую тему: «Exegi monumentum. – Я памятник себе воздвиг нерукотворный…».

Но если читатель, плененный тем образом «питомца юных Граций», какой рисуется в русской поэзии, возьмет в руки стихи самого Горация в русских переводах, его ждет неожиданность, а может быть, и разочарование.

Неровные строчки, без рифм, с трудно уловимым переменчивым ритмом. Длинные фразы, перекидывающиеся из строки в строку, начинающиеся второстепенными словами и лишь медленно и с трудом добирающиеся до подлежащего и сказуемого. Странная расстановка слов, естественный порядок которых, словно нарочно, сбит и перемешан. Великое множество имен и названий, звучных, но малопонятных и, главное, совсем, по-видимому, не идущих к теме. Странный ход мысли, при котором сплошь и рядом к концу стихотворения поэт словно забывает то, что было вначале, и говорит совсем о другом. А когда сквозь все эти препятствия читателю удается уловить главную идею того или другого стихотворения, то идея эта оказывается разочаровывающе банальной: «Наслаждайся жизнью и не гадай о будущем», «Душевный покой дороже богатства» и т. п. Вот в каком виде раскрывается поэзия Горация перед неопытным читателем.

Если после этого удивленный читатель, стараясь понять, почему же Гораций пользуется славой великого поэта, попытается заглянуть в толстые книги по истории древней римской литературы, то и здесь он вряд ли найдет ответ на свои сомнения. Здесь он прочитает, что Гораций родился в 65 году до н. э. и умер в 8 году до н. э.; что время его жизни совпадает с важнейшим переломом в истории Рима – падением республики и установлением империи; что в молодости Гораций был республиканцем и сражался в войсках Брута, последнего поборника республики, но после поражения Брута перешел на сторону Октавиана Августа, первого римского императора, стал близким другом пресловутого Мецената – руководителя «идеологической политики» Августа, получил в подарок от Мецената маленькое имение среди Апеннин и с тех пор до конца дней прославлял мир и счастье римского государства под благодетельной властью Августа: в таких-то одах прославлял так-то, а в таких-то одах так-то. Все это – сведения очень важные, но ничуть не объясняющие, почему Гораций был великим поэтом. Скорее, наоборот, они складываются в малопривлекательный образ поэта-ренегата и царского льстеца.

И все-таки Гораций был гениальным поэтом, и лучшие писатели Европы не ошибались, прославляя его в течение двух тысяч лет как величайшего лирика Европы. Однако «гениальный» – не значит: простой и легкий для всех. Гениальность Горация – в безошибочном, совершенном мастерстве, с которым он владеет сложнейшей, изощреннейшей поэтической техникой античного искусства – такой сложной, такой изощренной, от какой современный читатель давно отвык. Поэтому, чтобы по-должному понять и оценить Горация, читатель должен прежде всего освоиться с приемами его поэтической техники, с тем, что античность называла «наука поэзии». Только тогда перестанут нас смущать трудные ритмы, необычные расстановки слов, звучные имена, прихотливые изгибы мысли. Они станут не препятствиями на пути к смыслу поэзии Горация, а подспорьем на этом пути.