Михаил Гальцов – Сейд (страница 7)

Рассказы такие длились, порой, часа по три, возбуждая у присутствующих в камере рвотные позывы и огромное желание покончить жизнь самоубийством. Захрипко, насладившись произведённым впечатлением, бросал на пол пачку папирос и с удовольствием наблюдал, как дерутся за неё «господа офицера». Когда палач уходил, в камере воцарялась гробовая тишина, лишь изредка нарушаемая покашливаниями и тяжёлыми вздохами заключенных.

Ночью третьего дня два мордатых чекиста забрали Александра Михайловича из камеры и повели в подвал. «Жаль, что не попаду более домой – подумалось Соловьёву – у меня ведь там, в столе, осталась жестянка чудесного турецкого табаку…»

В подвале на скользком от крови полу лежало ничком с десяток трупов в исподнем, и царил запах скотобойни. Александр Михайлович тупо посмотрел на дорогие шелковые кальсоны одного из убиенных и, почувствовав под лопаткой холодное дуло винтовки, услышал команду: «На колени»!!! Александр Михайлович встал на колени рядом с трупами и закрыл глаза. Над ухом глухо лязгнул ружейный затвор. «Вот и всё – подумал Александр Михайлович – глупо как-то»…

Ожидаемого выстрела не последовало. Александр Михайлович услышал за спиной чьи-то быстрые шаги и властный голос:

– «Отставить расстрел! Совсем нюх потеряли?! Я вас сейчас самих к этой стенке поставлю»!

Голос принадлежал не кому иному, как Сергею Анатольевичу Бокуну.

Александр Михайлович открыл глаза, поднялся с колен и попал в объятия своего фронтового друга. Мордатые чекисты, опустив винтовки, с изумлением наблюдали эту, непонятную их разуму, картину.

Бокун добро помнил: вытащив фронтового товарища из подвала, он при помощи своих связей с влиятельными партийными деятелями, вернул Соловьеву лабораторию и выбил немалые субсидии на дальнейшие научные изыскания в сфере таинственного и неизведанного. Попросту говоря, стал Александр Михайлович заниматься экстрасенсорикой, парапсихологией и различными аномальными явлениями, имеющими место на огромной территории РСФСР, а потом уже и всего Советского Союза.

Соловьев воспрянул духом и с головой окунулся в работу. Он проводил многочисленные опыты и семинары, писал научные труды, которые с пометкой «Для служебного пользования» оседали потом на полках архива НКВД, и мечтал об экспедициях. Разрешений на экспедиции не было.

Встречались они с Бокуном с тех пор редко, но Александр Михайлович все эти годы чувствовал, что живет как – бы под невидимым прозрачным колпаком. Колпак этот, ограждая его от жестокого мира, в то же время не давал ему проникнуть за его пределы и осуществить задуманное. За время нечастых бесед у бывших однополчан сложился определенный стиль общения: обращались они друг к другу уважительно, по имени отчеству, в душу чужую не лезли, и каждый из них знал, что обязан другому жизнью, но может наступить такой момент, когда боевое прошлое не сможет послужить надежной защитой от смутного настоящего.

***

Александр Михайлович собрал в объемистый брезентовый мешок все, что ему было необходимо: маленький топорик, крепкий альпинистский трос, теплое белье, металлический трофейный термос, блокнот для записей, коробку карандашей, упакованные в непромокаемый пенал спички, жестяную банку с черным чаем, литровую флягу с чистейшим медицинским спиртом и фотоаппарат. В отдельных маленьких мешочках нашли свое место пряности, которые Александр Михайлович очень уважал и никакой еды без них просто не мыслил. Браунинг, подаренный Бокуном, был определён в специальный потайной карман. Последней вещью, взятой Александром Михайловичем на далекий Север, стал хорошо заточенный финский нож, заботливо уложенный хозяином в чехол из оленьей кожи.

Короткий ноябрьский день пролетел незаметно. Александр Михайлович лег спать, и всю ночь снился ему белый орел, распростерший свои огромные крылья в ненастном и свинцовом от туч небе. Ранним утром Егорыч домчал Соловьева на военный аэродром и, пожелав «ни пуха, ни пера», уехал. Соловьев с грустью в голосе послал Егорыча к черту и, после строжайшей проверки документов на контрольно-пропускном пункте, прошел на огороженную колючей проволокой территорию аэродрома. Рядом с КПП стоял, одетый в короткую куртку из чертовой кожи, низкорослый крепко сбитый брюнет и внимательно смотрел на Соловьева. У ног брюнета лежал точно такой же брезентовый мешок, как и у Александра Михайловича. Брюнет пружинисто шагнул навстречу Александру Михайловичу и протянул для приветствия руку

– Здравствуйте, Александр Михайлович! Меня зовут Лев Юльевич Плоткин. Можно – просто Лева.

– Здравствуйте, Лев Юльевич, рад познакомиться – произнес Александр Михайлович, посмотрел в глаза своего новоиспеченного напарника и понял, что ничего хорошего от этого человека ждать не следует.

Лева с легкостью поднял с земли свой мешок и, сделав Александру Михайловичу пригласительный знак рукой, первым направился к стоящему на взлетной полосе тяжелому бомбардировщику ТБ—3. Александр Михайлович чертыхнулся про себя, поправил лямки мешка и пошел вслед за Плоткиным. Так началась его вторая дорога в загадочный мир неведомого и холодного Севера.

ФЕВРАЛЬ 1935 ГОДА. КОЛЬСКИЙ ПОЛУОСТРОВ. ЛОВОЗЕРО.

Обнаженный труп шамана лежал на металлическом столе. Рядом со столом стоял Александр Михайлович, а чуть поодаль – доктор, капитан Бирюков и Плоткин. Александр Михайлович несколько раз обошел вокруг стола и, наконец, остановился у шаманского изголовья.

– Скажите, пожалуйста, Станислав Германович, когда скончался этот несчастный?

Доктор приподнял очки, почесал переносицу и, бросив опасливый взгляд в сторону стоящего в полуметре от стола Плоткина, с деланной скорбью в голосе, произнес: «Этот несчастный человек, как вы, Александр Михайлович, изволили заметить, скончался вчера вечером, прямо перед самым вашим приездом. Такая жалость, Александр Михайлович, такая жалость»!

Плоткин сделал вид, что изучает трещины на заиндевевшей от холода стене, а сам в это время ловил глазами все телодвижения доктора, анализируя их, раскладывая по полочкам и создавая в мозгу картину действий этого пожилого краснолицего человека. Картина действий получалась неприглядная, так как Лева понимал, что доктор отчаянно врёт и многое от них скрывает.

– А скажите, Станислав Германович, что послужило причиной смерти?

Доктор на секунду замешкался, достал из халата платок, трубно высморкался и, глядя в глаза Александру Михайловичу, ответил:

– Причиной смерти, Александр Михайлович, послужил банальный сердечный приступ. Р-раз! И – нет человека! А шаман этот уже в летах был и, вероятно, очень слабого здоровья. А тут, батенька, понимаете ли, Север! Нет здоровья – нет, стало быть, и жизни. А, впрочем, без здоровья жизни нет нигде.

Бирюков во время тирады доктора смотрел исключительно в пол и руки держал в карманах отглаженных галифе, что не укрылось от изучающего взгляда Плоткина.

– Хорошо. Я вас понял – Александр Михайлович посмотрел на Бирюкова и доктора – Вы можете пока отдохнуть, а мы с товарищем Плоткиным исследуем знаки, нанесенные на тело этого нойда, и через час другой поднимемся к вам.

Плоткин панибратски похлопал по плечу следователя, а затем и доктора.

– Да, товарищи, вы пока занимайтесь по распорядку дня, а мы уж тут с Александром Михайловичем немножко поработаем. Договорились? Да, – Лева протянул руку к Бирюкову – папочку с делом нам, пожалуйста, оставьте.

Бирюков облегченно вздохнул.

– Конечно, договорились. О чём разговор!

Следователь передал Леве красную картонную папку, завязанную белыми тесемками, и направился к выходу из подвала, за ним покатился резвый Станислав Германович, мелко семеня короткими ножками и оставляя за собой шлейф густого запаха пота и табачного перегара.

Александр Михайлович достал из кармана кожаный портсигар и зажигалку, сделанную из немецкого винтовочного патрона. Закурил. Несколько минут напарники молча смотрели на мёртвое тело, покрытое застиранной армейской простыней. Первым тишину нарушил Лева:

– Я думаю, Александр Михайлович, что наш незабвенный шаман отправился на тот свет не без помощи добрых людей. Посмотрите, как чудно закатились у него глаза. А вот здесь- Лева обвел указательным пальцем вокруг шаманского рта – видны следы запекшейся крови. Скорее всего доктор позабыл смыть. Как вы считаете?

Александр Михайлович потеребил несколько секунд мочку уха и ответил:

– Вполне вероятно, но в данный момент меня волнует совершенно другое.

– Что, Александр Михайлович?

Александр Михайлович сдернул с мертвеца простыню и указал взглядом на грудь шамана – иссиня-черная птица с длинным, чуть загнутым вниз клювом, несла в хищных когтях странного вида рыбу. Рот у рыбы был широко открыт, а вместо чешуи из тела торчали острые, похожие на гвозди, шипы. Лева нахмурился и громко похрустел пальцами. Посмотрел на Соловьева исподлобья.

– Александр Михайлович, если вас не затруднит, объясните, пожалуйста, что означают эти знаки, потому как я совершенно не разбираюсь в данной символике.

– А в чем вы разбираетесь?

– В биологии и химии.

– Вот как!

– Да, вот так, имел честь закончить химико-биологический факультет Ленинградского университета. С отличием.

Соловьев окинул взглядом крепкую фигуру Левы и удивлённо покачал головой.

– Интересно. На биолога вы не очень похожи, более – на борца вольного стиля в тяжелом весе.