Михаил Француз – Пробуждение (страница 4)

Я говорил, а сам понимал, насколько же дикая мешанина из чувств, комплексов и психологических травм писателя и Княжича сейчас из меня лезет. Хм, пожалуй, даже этот разговор сейчас больше был нужен мне самому. Как бы иначе мне бы удалось узнать, насколько у меня серьёзные проблемы с психикой… опять. Проблемы, которые придётся решать. Голову — лечить. Опять.

— Но, если же возможно быть «свободным и в кандалах», то, почему нельзя быть свободным в форме?

— Потому, что зеку, в отличие от военного, никто не прикажет убивать. И зек не обязан идти самому приказывать другим убивать. Единственное, что требуется от зека — выполнять распорядок и ждать конца своего срока, который точно определён и известен. Больше ничего от него не требуется: просто не доставлять проблем.

— Понятно, — хмыкнул полковник. — Идейный, значит… Это сложнее.

— Какой уж есть, — равнодушно пожал плечами я.

— Но, Юрий, а ты знаешь, что лицей — это ещё не Военное Училище? После лицея идут не только в армию?

Я молча показал пальцем на своё плечо, где красовался золотой погон армейского образца. Обер-офицерский погон, золотой, с одной красной полоской по центру, только вместо маленькой звёздочки, поверх этой полосы крепилась «золотого» цвета вышитая буква «Л». У «унтеров» и рядовых в этом мире, «золота» на погонах не было.

— Да, ты прав, — вынужденно согласился полковник. У него самого на форме красовались точно такие же погоны, только красных полос на них было две, а не одна. Да и буква «Л» отсутствовала, что явным образом указывало на полностью «армейский», а не «гражданский» характер его звания. — Обер-офицерское звание Прапорщика присваивается всем лицеистам сразу по факту зачисления. И это звание остаётся с тобой, даже в случае отчисления. Но именно в армию, после окончания учёбы, идти никто не заставляет. Многие наши выпускники идут по линии гражданской службы, научной деятельности, либо возвращаются в свои Княжества, в Дружины или на иные важные для Рода места. Так что, поздно отнекиваться от «офицерства»: каждый проявивший Дар в Империи — офицер. Все Одарённые, обоего пола — военнообязанные. Все имеют звания. И Дружинники, и учёные, и Князья. Твой отец, кстати, имеет звание Полного Генерала. Собственно, как и любой Князь или Генерал-губернатор в Империи. Других вариантов просто нет.

— Есть другие варианты, — не согласился с ним я. — Уверен, у тех наёмников, которые, раз за разом, с упорством, достойным лучшего применения, пытались меня убить, Имперских званий не было точно.

— Это ещё, кстати, не факт, — ухмыльнулся полковник. — В наёмники, вообще-то, обычно именно бывшие военные чаще всего попадают.

— Вариант каторги вы так и не отбросили.

— Почему же? Суд назначает наказание, но званий не лишает… да и… суд у Дворян свой. Императорский. Признаюсь, я немного слукавил: за убийство пары-тройки Бездарей, тебя бы точно на каторгу не отправили. Максимум, виру назначили бы. Бездари же.

— А, если убить Одарённого? — нахмурился я. Всё ж, настолько откровенное социальное неравенство всё ещё царапало по воспитанному «общечеловеческими ценностями» его мира чувству справедливости писателя.

— С Одарённым всё, конечно, сложней, — признал полковник. — Там каждый случай разбирается отдельно: была то дуэль, защита жизни, Кровная Месть или Княжеская междоусобица. Там уже действительно может Императорский суд подключиться… если, конечно, Князья сами не разберутся между собой.

— Понятно, — медленно протянул я, начиная осознавать глубину той зад… кроличьей норы, в которую угодил.

— Знаешь, Юрий, я не знаю, что у вас произошло с отцом, и откуда у тебя такая жгучая ненависть к офицерству, как таковому, но я — Директор учебного заведения, в которое ты, так или иначе, зачислен. И варианта отчисления для тебя нет — я Петру Андреевичу не раз жизнью обязан, сам понимаешь — его просьбу исполню. Не хочешь в армию — никто не неволит. Учись, сдавай экзамены, поступай в Университет, занимайся наукой. Но — после окончания лицея, — спокойно и разумно говорил полковник. Он говорил, я молчал, обдумывал. — Однако, пока ты находишься здесь, в подответственном мне учебном заведении, будь добр — прояви уважение к его правилам. Пусть даже только к форме, а не к духу. Ты ведь учишься не один. Твоё поведение зримо другими и влияет на их поведение. Если ты продолжишь открыто демонстрировать норов и нарушать субординацию, я, для сохранения дисциплины и порядка среди других студентов, буду вынужден вмешиваться и применять карательные меры. Я вижу, ты — достаточно разумный человек, и можешь меня понять.

— «Живи по уставу — завоюешь честь и славу», — пробормотал себе под нос я, но полковник расслышал и улыбнулся.

— Золотые слова! — похвалил он, не уловив сарказма, или уловив, но проигнорировав. — Решайте свои дела с отцом, а не со мной — возможности у тебя будут: Лицей — не тюрьма, есть и увольнения, и отпуска, как очередные, так и внеочередные. Разберёшься. Дальше: обучение в Лицее, вообще-то, начинается с четырнадцати лет. Ты — редкое исключение, твой Дар проявился поздно. Тебе сейчас сколько? Шестнадцать?

— Пятнадцать. Шестнадцать будет в следующем месяце.

— В любом случае: программа есть программа. Ты зачислен на первый курс. С четырнадцатилетними. Отсюда моя личная просьба. Понимаю, что с твоим ершистым характером, требование только раззадорит дух противоречия, так что просьба: никаких дуэлей!

— А, если вызовут? — уточнил я, хотя, так-то был вполне согласен и с самой «просьбой», и с тем, как именно полковник её сформулировал. Вообще, в мужике чувствовался серьёзный педагогический опыт. Причём, в хорошем смысле этого словосочетания: взгляд у него был намётанный, и подходы он явно умел находить к разным психотипам подопечных разные. Это вызывало некоторое уважение.

— Сошлёшься на мой прямой запрет. Пусть вызывальщик ко мне сам подойдёт, я ему сам объясню… чем ему заняться, чтобы на глупости времени не оставалось.

— А, если не дуэль? А, допустим, драка?

— Разбирательство и выводы в полном соответствии с Уставом Лицея, — пожал плечами полковник. — Убийства без дуэльного вызова… разбирать буду уже не я, так что думай сам. Но ничем хорошим это не светит. Возможно, без плохого обойдётся, но хорошего точно не будет. Сам понимаешь.

— Понимаю, — кивнул я, всё ж, не став ничего обещать.

— Надеюсь, мы договорились? — спросил он. — Со своими заморочками и с отцом решай сам, но в Лицее соблюдай хотя бы видимость лицейских правил. Плети отставим. Будим считать, что мы поняли друг друга, лицеист Долгорукий.

— Так точно, Ваше высокоблагородие, господин полковник, — встал я с кресла и выпрямился в положенную стойку. Без спешки и без подобострастия, но в полном соответствии с «соблюдать форму и правила субординации».

— Вот, сразу бы так, — довольно погладил ус Директор. — Провожатого тебе я сейчас вызову, дождись его в приёмной.

— Разрешите исполнять, Ваше высокоблагородие, господин полковник?

— Выполняй, — кивнул он, и я вышел из кабинета, спокойно и аккуратно притворив за собой дверь.

Глава 3

Карцер. Очень напоминает белую комнату. За парой исключений: он меньше, в нём нет душа и нет мебели. Такая себе коробка без окон два на два метра. С дверью в одной стене и парашей в нише другой стены. Больше ничего нет. Хотя… как же, ничего — есть же ещё потолок в четырёх метрах над головой, в центре которого негаснущий светильник холодного белого света. Гадостная вещь — на глаза и мозги давит. Ещё что сказать про этот каменный мешок? В нём холодно. Градусов пятнадцать, не выше. Стены отделаны белым кафелем, пол — керамогранитом. Дверь толстенная, стальная, с закрывающимся смотровым окошком, выкрашенная в белый цвет.

Такая вот обстановочка. Идеальное место для медитаций и для того, чтобы лучше разобраться со своей силой. Хотя, тут это называют Дар.

Как я вообще здесь оказался? Ну, довольно просто, на самом деле. И, в чём-то, даже закономерно. И нет — это не было мелкой местью за дерзость в разговоре от Директора Лицея. Хотя, конечно, не без его участия.

После разговора в кабинете, я прождал в приёмной минут двадцать, сидя на заботливо установленном там для посетителей диванчике. Не сказал бы, что ожидание было для меня тяжёлым. Я бы и больше прождал, если честно. Много о чём надо было подумать. Да и тело всё ещё довольно сильно побаливало после отцовских побоев. Двигаться не очень-то и хотелось. Хотелось гонять и гонять послушную воду по телу, наслаждаясь благостным эффектом от её перемещения.

Очень кстати пришёлся кулер, стоящий как раз, рядом с диваном. Кулер и пластиковые одноразовые стаканчики. Я, не спрашивая разрешения у секретарши, взял один, наполнил из холодного крана, поднёс к губам и начал «пить». Точнее, не столько пить (хотя это тоже — жажда начинала одолевать), сколько аккуратно, не привлекая внимания, проливать воду на подбородок, по нему — на шею и дальше вглубь, на грудь, под одежду. Добавляя эту воду к той, что итак там уже скрывалась, что было, буквально физически приятно.

Сначала, один стаканчик, потом второй, потом третий… К тому времени, как в приёмную, предварительно вежливо постучавшись, вошёл стройный, подтянутый высокий мужчина в форме с погонами капитана или ротмистра (сложно сразу сказать, так как зависит от рода войск), девятнадцатилитровая бутыль кулера, бывшая ранее почти полной, опустела больше, чем на половину!