Михаил Фоменко – Снежное видение. Большая книга рассказов и повестей о снежном человеке (страница 84)

Давно это было, в те далекие времена, когда якуты называли нас «омуками», русские — «ламутами», а мы сами считали себя «ывыками». Еще мальчишкой, кочуя вместе с родителями по охотничьим угодьям от Яны до самой Колымы, я наслышался разных легенд и былей о «диком человеке». Называли его по-разному: «хозяин гор», «бродяга», «кучуна», иногда даже оскорбительно — «сэдьэк», но чаще всего — «чучуна».

Говорили, что он приходит по ночам к стойбищам охотников, съедает или уносит запасы пищи, уводит оленей. Завидев чучуну, люди его преследовали и порой убивали. А вот чтобы «дикарь» убил человека — такого никто вспомнить не мог. Правда, когда в горах терялся охотник или молодая девушка, обычно все приходили к выводу: «Это дело рук чучуны». Считалось, что хозяин гор обладает какими-то гипнотическими чарами, у него необыкновенно сильные руки и ноги, он не знает огня, а из оружия признает только камни.

Мне довелось видеть его своими глазами. И не только видеть…

Мало стало в те годы диких оленей в окрестностях нашего Бурунаса. Исчезли и горные бараны-чубуку. О прежней добычливой охоте приходилось только вспоминать. Все чаще возвращался я домой с пустыми руками и погасшим взглядом. Я знал, что стада чубуку ушли на хребет Тумус-Гас, но за этими горами шла дурная слава, считалось, что именно там живут чучуны.

В ясную погоду от нашего стойбища были хорошо видны белые остроконечные пики, которые притягивали и одновременно пугали меня.

И вот наступил день, когда, окончательно отчаявшись после бесплодных поисков возле нашего Бурунаса, я объявил жене, что поеду на Тумус-Тас.

Надо сказать, что моя жена Екена была в это время беременна, ждала второго ребенка, и это налагало особый отпечаток на все действия нашей семьи. По старинным поверьям считалось, что, имея жену на сносях, охотник должен особенно старательно придерживаться всех таежных законов, иначе на него разгневается Буйун Мурани — Дух Дикого Оленя, а тогда — ввек не видать удачи на промысле. Беременной было строго запрещено есть сердце, печень и почки диких оленей, не разрешалось подходить к ним близко и даже перешагивать через их кровь.

Едва заслышав о Тумус-Тасе, жена моя отрезала:

— Ни в коем случае! Ты что, забыл про чучуну?!

У нас, эвенов, жены в большом авторитете, их принято слушаться и уж ни в коем случае нельзя бить. Наоборот, они нас частенько ругают, а случается, если сердятся, могут и ударить. Приходится терпеть. Женщина — племянница мэнэ — медведя, когда он сердится, защищает ее, мстит за ее обиды.

— Не хочу остаться вдовой, и поехать туда не позволю! — стояла на своем жена, как ни пытался я ее уговаривать.

От нашей ссоры проснулся и заплакал двухлетний сын.

— Не плачь, сыночек, — начал я его успокаивать, но жена, оборвав меня, строго прикрикнула на малыша и шлепнула его. Видно, сильно рассердилась. Сынок притих и вскоре опять заснул.

Вечер был испорчен. Даже огонь в очаге тлел еле-еле.

Гнетущую тишину нарушил лай собаки. Распахнулась дверь и вошел старик Оронча, глава племени Наготу. Мы хоть и из племени Мямли, но его очень любили. Хороший старик — мудрый, добродушный, прямо как луна в погожую ночь.

Екена быстро раздула огонь, нажарила мяса, вскипятила чай. За ужином я и рассказал о своем намерении.

— Правильно решил, — неожиданно заключил старик.

Она, конечно, не смогла это перенести спокойно, опять принялась за свое:

— Не пущу! Кто будет потом детей моих кормить??

Я сидел молча, не ввязывался.

— А ты когда-нибудь слышала, чтобы чучуна человека убил? — начал уговаривать ее Оронча.

— Люди говорит, что не только убивает, но и ест.

— Ложь все это! Достойный человек такого не скажет, потому что настоящий чучуна никогда никого не трогал.

— И все-таки, — вздохнула она. — не хочу я тебя отпускать. Вдруг сэдьэк там околдует тебя, уведет оленей, останешься один и помрешь с голоду, либо заберется ночью в тордох, когда спать будешь, и убьет.

— Да-а, — покачал головой Оронча, — если женщина заупрямится, то повернуть ее в другую сторону трудно. — Он закурил свою трубку, выпустил несколько клубов дыма. — Почему ты говоришь только о плохом?.. Зачем такое предсказываешь! Беременной женщине грех беды накликать, о хорошем надо говорить и думать — хорошее и сбудется.

— Какой в том грех, что я беспокоюсь за мужа, — начала оправдываться Екена. — Ты. конечно, из другого племени, тебе, может, моего мужа и не жаль.

— Обижаешь. Екена. Ты ведь сама не раз слышала об охотниках, что дружили с чучуной и вместе вели промысел, притом очень удачно. Чем хуже их твой муж?

— Не пущу — и кончено! — опять подскочила Екена.

— Нет, не кончено! — рассердился Оронча. — Ты помнишь, чтобы я на своем веку кого-то заманил на худое дело, на погибель, или кому-то не помог в беде? Ты, женщина, меня обидела!..

Екена виновато склонила голову и посмотрела на меня. Я изобразил сочувствие, но в душе ликовал: нашел-таки мудрый старик на нее нужные слова!

— На верную смерть я его никогда не пошлю, — продолжал Оронча. — Я на его стороне, потому что хочу, чтобы он узнал то, чего не знает, победил непобежденного. Мы всего боимся, потому и так мало знаем, в этом все наши беды. Если уж тебя так страшит призрак-сэдьэк, я одолжу ему шапку с рогами великого шамана Юляди из племени Шоронбой и своего белого оленя-самца.

Ты говоришь, что «дикарь» его может убить, но ведь вооружен-то он только камнями да, может, копьем или шестом, а твоему мужу в прошлом году русские продали огнедышащее ружье. Что может быть сильнее такой защиты?!

Жена примирительно улыбнулась, пошла к спящему ребенку, поправила укрывавшее его одеяло. Старик продолжал говорить, но теперь он обращался уже ко мне:

— Не забывай обычаев. Помни каждого духа. Урекчен Мурани — Дух Горы. Тога Мурани — Дух Огня, Окат Мурани — Дух Реки, Сунгэ Мурани — Дух Ветра, Буйун Мурани — Дух Дикого Оленя. Каждому из них надо кланяться по-особому. Самый главный — Яктянь — Дух Небесного Грома, не заставляй его гневаться, его боятся все: и люди, и звери, и птицы, и чучуна тоже.

— Я помню об этом с детства.

— Ничего, перед дальней дорогой не грех повторить. Если застанет тебя гром в горах — сразу раздувай большой огонь, он спасет… Помни, сынок, южный ветер — хороший знак, он приносит удачу и обилие, а вот ветер с запада — злых духов. Хоть летом, хоть зимой, если ветер потянет с запада, то поздно вечером, когда все заснут, возьми полено, зажги его, поставь около тордоха против ветра и прошепчи негромко: «Оогли дэкувкэли — падай вниз и задохнись». Ветер утихнет и не нанесет злых духов в твое жилище. На всякий случай возьми с собой дедовский куйах[7]. На ночь оставляй огонь в очаге… Я уверен в тебе, душа у тебя чистая, ум смелый, значит, тебе будет сопутствовать удача. Помни пословицу: тундра всегда богата, а добрый молодец удачлив. Если мужчины перестанут идти в сторону неизвестности и опасности, на земле этой не останется людей. К тому же, ты идешь в горы не для забавы, а по нужде, жизнь заставляет. — Он повернулся к жене.

— А ты, Екена, не беспокойся, до его возвращения я буду навещать, помогать буду. Он вернется, когда уснет солнце и заиграет Байгал Оотан — Северное Сияние. На том и договоримся.

Приняв решение, мы все надолго замолчали.

— Если не вернешься в условленный срок, я поеду искать тебя, — сказал Оронча уже перед самым уходом. — А ты, Екена, сшей узорное нэлэкэ[8], разукрась его бисером, да рукавицы сделай такие, какие чукчи носят, слыхал я, что чучуны любят красивые и блестящие вещи. Счастливого тебе пути, да сопутствует тебе Ньобати Уйамкан! — Старик весело улыбнулся и вышел бодрой походкой.

Жена внимательно и долго глядела на меня, будто впервые увидела. Потом мирно улыбнулась:

— Пусть будет так. Поезжай в свои горы. Только вернись без метки на лбу.

Проехав около тридцати кёс[9] до Тумус-Таса, я поставил у его ближних отрогов тордох. Осмотрев на следующий день угодья, убедился, что охота должна быть удачной. Боясь чучуны, поначалу кружил неподалеку от своей стоянки, но затем осмелел, поскольку «дикий человек» не появлялся. И тогда я стал забираться все глубже в горы.

Стояло морозное ноябрьское утро. Зимнее солнце едва выглядывало из-за вершин. Изморозь покрыла ветви деревьев, осела на камни. День обещал быть погожим и теплым.

Я растопил снега, вскипятил, попил чаю и принялся кликать бродивших поблизости оленей:

— Мах, мах, мах!

Когда первый из них подбежал ко мне, я невольно вздрогнул: на нем было седло! А я вчера вечером собственными руками сложил все седла на лабаз, все четыре. Глянув на закрепленную между деревьями площадку, я увидел на ней только три седла. Значит, началось, кто-то ночью взял с лабаза седло и оседлал оленя. Я снова с опаской перевел взгляд на ездового: седло на нем было закреплено не на передних лопатках, как положено, а на середине спины, причем топорщилось оно задом наперед и подпруги все были спутаны.

— Оок-сиэ! Ну и дела! — только сумел выдохнуть я и почувствовал, как под шапкой зашевелились волосы. Однако постарался не подать виду. Постоял, чуть успокоился. Зубчатые скалы вокруг немо глядели в небо и не собирались раскрывать тайны.

«Почему же он не отправил меня, спящего, на тот свет? Решил попроказничать, как ребенок?.. А где его следы?.. Нет. Их затоптали олени. К тому же, старики говорили, что брать след чучуны нельзя, кажется, об этом предупреждал и Оронча… — Мысли мои лихорадочно метались. — Значит, он ходит по ночам, а днем спит. Это уже неплохо. Да и мы не из робкою десятка, еще повоюем. Кольчуга на груди, нож на боку, ружье в руках. Легко не возьмет… Если он сейчас наблюдает за мной, то надо показать, что я его не боюсь…»