Михаил Фишман – Преемник. История Бориса Немцова и страны, в которой он не стал президентом (страница 131)

Венедиктов посоветовал вступить в контакт с заявителями и организаторами и уехал. А в это время участники чата – Клишин, Файбисович, Красильщик, Сапрыкин и другие – собрались дома у Сергея Пархоменко. Обсуждали и формат митинга, и место: что будет, когда многотысячная толпа придет на площадь Революции, при том что согласованы только 300 человек? Уже седьмого из мэрии пошли тревожные новости: сначала – что площадь Революции закроют на ремонт, потом – что ремонта не будет, но больше трехсот заявленных митингующих на площадь все равно не пустят. “И тут мне пришла в голову мысль, – вспоминает Пархоменко, – что странно обсуждать это в отрыве от людей, которые занимались политикой все это время” ²⁸. Пархоменко единственный был лично знаком с лидерами политического протеста – помогал Немцову организовывать “Комитет-2008” еще в 2004 году. “Штаб” поручил Пархоменко навести мосты. Утром следующего дня – счетчик ивента уже показывал почти 25 тысяч! – он объяснял за чашкой кофе Немцову и Рыжкову, почему 5 декабря на митинг пришло так много людей, что происходит в фейсбуке, что за люди все это организуют и откуда они взялись.

Немцов очень воодушевился. В организационную силу фейсбука он поверил сразу же и стал убеждать Рыжкова, что наступил важный момент и надо очень ответственно отнестись к делу. Затем он улетел на один день в Нижний Новгород, но перед этим опубликовал открытое письмо к мэру Москвы: “Уже сейчас очевидно, что число участников митинга будет намного превышать 300 человек. Обеспечение законности и правопорядка, а также безопасность граждан – это зона ответственности власти и Вас лично… Требую немедленно дать необходимые пояснения” ²⁹. Пояснения были нужны срочно, потому что в четверг, 8 декабря, обстановка в Москве была уже почти паническая: что будет через день, в субботу, не понимал никто. Неужели повторятся недавние разгром и насилие, но на этот раз в отношении десятков тысяч людей? Интернет готовился к бою. По соцсетям – впервые – ходили памятки, что брать с собой на случай ареста и как защитить себя от избиений.

Идея перенести митинг на Болотную площадь через реку от Кремля принадлежала мэрии. Днем 8 декабря заявителей митинга Митюшкину и Удальцову (муж ее сидел под арестом) вызвали в департамент по общественной безопасности. Там-то им и предложили перенести митинг на Болотную, и они потом несколько часов бодались с чиновниками. Про Болотную сразу стало известно, и тут же ряд активистов, включая Лимонова, принялись решительно протестовать: нет, уступать нельзя, надо стоять на своем и добиваться площади Революции.

Чем глубже опытная активистка Митюшкина вникала в суть дела, тем скорее она была склонна уступить и согласиться с предложением мэрии. Что будет, размышляла она, когда тысячи москвичей, никогда не ходивших на митинги и не закаленных в битвах на Триумфальной, придут на площадь Революции? Как все они разместятся на небольшом пятачке? Как при необходимости хотя бы попросить этих людей подвинуться вправо или влево? Ведь никаких гарантий, что власти позволят установить сцену и усилители, нет. Кроме того, площадь Революции – замкнутое пространство, бежать некуда, прятаться негде. Все это может плохо кончиться, рассуждала Митюшкина. Не соглашалась она с предложением мэрии только по одной причине: она не понимала, как быть с теми, кто придет на площадь Революции, даже если митинг будет перенесен. Митюшкина требовала для таких людей возможности свободного перехода на Болотную, но тут уже уперлись чиновники.

К этому моменту заместитель мэра Москвы Александр Горбенко уже звонил Немцову и Рыжкову. Немцов звонил Митюшкиной и уговаривал согласиться, но та едва не посылала Немцова матом и стояла на своем – нужно обеспечить переход демонстрантов с площади Революции на Болотную. И убедила в этом и Немцова. Переговоры с мэрией закончились ничем: не получив гарантий, Митюшкина и Удальцова там же в мэрии написали письмо мэру Собянину с требованием расширить зону для митинга на площади Революции за счет парковок и ушли. Горбенко ничего не оставалось, кроме как действовать через их голову: как писал Немцов в своем блоге на следующий день, Горбенко звонил ему в полдесятого вечера и они опять не договорились. Причем разговор снова касался в основном демонстрантов, которые придут на площадь Революции.

Вечером фейсбучный “штаб” митинга собрался в одном из московских кафе. Туда же пришел Рыжков. Естественно, главной темой был провал переговоров: что теперь будет с митингом? “В какой-то момент, – вспоминает Пархоменко, – Рыжков сказал: давайте я позвоню Горбенко. Тот был еще на работе. Вы не очень понимаете, что будет на площади Революции, начал Рыжков. Горбенко сказал: приезжайте” ³⁰. Рыжков позвонил Немцову, объяснил, что происходит. Немцов в это время как раз вылетал в Москву из Нижнего Новгорода. Рыжков с Пархоменко поехали в мэрию. Там же находился и Колокольцев. Вариант с Болотной уже лежал на столе, и разговор скоро уперся ровно в ту же проблему: если переносить митинг, то как обеспечить безопасность тех, кто все равно придет митинговать на площадь Революции? В конце концов договорились: основной митинг переносится, но тем, кто придет на прежнее место, беспрепятственно дадут перейти на Болотную. Еще как минимум час ушел на согласование маршрута: Колокольцев наотрез отказался дать проход непосредственно через Красную площадь. Затем по приглашению Горбенко приехал и Венедиктов – с бутылкой виски, чтобы отметить благополучный исход.

Под конец в кабинете внезапно появился Алексей Громов, преданный Путину бессменный заместитель главы Администрации президента. “Громов зашел и так исподлобья буркнул: «Ну, что вы здесь решили?»” – вспоминал потом Рыжков ³¹. Громов появился в мэрии, конечно, не случайно. Обычно такие вопросы находились в ведении Суркова, но в декабре в Кремле творилась неразбериха. Болотная случилась как раз в тот момент, когда там наступил короткий период безвластия. Сурков, правая рука Медведева, фактически отошел от дел. Команда Медведева собирала вещи – команда Путина еще не въехала в кабинеты. Оперативное управление внезапным кризисом свалилось на плечи Громова. Именно с ним, конечно, а вовсе не с мэром города и согласовывал все свои шаги вице-мэр Горбенко. Громов с самого начала был настроен жестко, на уступки идти не хотел, и компромисса удалось достичь благодаря более мягкой позиции главы московской полиции Колокольцева. (Впрочем, само по себе появление Громова имело чисто символическое значение: даже если бы он не зашел в кабинет, активисты протеста не могли не понимать, что ведут заочный диалог с Кремлем.)

Пархоменко и Рыжков виски пить не стали – они хотели как можно скорее отвезти обратно в “штаб” подписанную Горбенко бумагу о переносе митинга на Болотную с разрешением на 30 тысяч человек. Документ был адресован, с одной стороны, заявителям Митюшкиной и Удальцовой, с другой – Немцову и Рыжкову. Красильщик, Клишин и остальные выдохнули с облегчением: миновала угроза разгрома, выглядевшая неизбежной еще несколько часов назад. Название ивента в фейсбуке тут же было изменено: теперь он назывался “Митинг за честные выборы на Болотной площади” (а не “на площади Революции”). Окончательную точку на следующий день поставила Митюшкина. В том же кабинете Горбенко она получила письменные гарантии, что людей на площади Революции не тронут, дадут им пройти на Болотную, и подписалась под переносом. Но на это уже никто не обратил внимания: Москва готовилась к большому мирному митингу на Болотной площади.

Москва готовилась, число записавшихся в фейсбуке участников продолжало расти, но на следующий день не поразиться было невозможно. 10 декабря на Болотную площадь вышли 50–60 тысяч человек. Еще несколько тысяч пришли на площадь Революции, хотя никто не знал, чем это может закончиться. Немцов накануне убеждал Анастасию Удальцову быть начеку, поскольку считал серьезным риск уже не административных, а уголовных арестов, чреватых тюремными сроками. Он сам пришел на площадь Революции, на всякий случай, и повел оттуда многотысячную толпу на Болотную – получилось что-то вроде победного марша.

На сцене были установлены обычные для митингов динамики, их мощности не хватало на такую аудиторию, и ораторов слышали только первые ряды, но это было неважно. Десятки тысяч людей вышли на Болотную, охваченные одной и той же эмоцией, одним и тем же порывом, и осознание единения, свежее и радостное чувство локтя было куда важнее. Во всем этом был элемент чуда. “Сегодня очень важный день в моей жизни. – говорил со сцены писатель Борис Акунин. – Я двадцать лет не видел такой Москвы. Честно говоря, я думал, что такой ее уже не увижу”. Акунин имел в виду события августа 1991 года.

Официальная пропаганда сразу поставит болотное движение в один ряд с цветными революциями, прокатившимися по Ближнему Востоку и Северной Африке. Владимир Путин прямо скажет, что “это наработанная схема дестабилизации общества”, которая “родилась не сама по себе”. И тут же вспомнит про “оранжевую революцию” в Киеве и про “некоторых из наших оппозиционеров” (имея в виду Немцова), которые “в это время были на Украине”, а теперь “переносят эту практику и на российскую почву” ³².