Михаил Федоров – Искатель. 2014. Выпуск №4 (страница 50)

Зал недовольно зароптал.

— В общем-то, подписка — это дело десятое. Хотя и она выявляет нам откровенную нечестность отдельных сотрудников. Но хотел бы особо остановиться на одной фамилии. Это Фуфаев. Вот он поощрил себя престижным подписным изданием. А спрашивается, за что? За то, что в вытрезвителе серьезно нарушается закон, или за то, что квартира его чуть ли не стала откровенным притоном, и собираются там наши с вами коллеги, некоторые из которых сейчас сидят здесь. Что вы скажете на зто Николай Филиппович? — произнес Осушкин, явно сдерживая себя.

— Ну это уж слишком! — в центре зала вскочил Фуфаев. — Это клевета!

— Что же это делается? — следом поднялся Шкандыба. — Просто сплетни какие-то. Я буду жаловаться.

Оба демонстративно задвигали стульями по гулкому деревянному полу и покинули помещение.

— Кому еще в тягость? — начальник был по-прежнему невозмутим. — Будем считать, что мнения по поводу сказанного разделились. Хочу предупредить всех, что отныне отдел будет жить в соответствии с самыми высокими требованиями…

— Во, разошелся наш Владимир Ильич! Прямо как на финляндском вокзале, — сказал Лобзев и добавил. — А что, мужик по делу говорит…

Размежевание в райотделе не замедлило сказаться. Кому-то не пришлись по душе слова и требования нового начальника. Заосторожничали, несколько ушли в себя те, кто искал и находил всевозможные лазейки в шаткой стене закона. С явным облегчением вздохнули сотрудники, которые честно трудились. Свежий ветер перемен, казалось, прибавил им дополнительных сил.

Глаза их стали живее, а голоса внятнее, отчетливее, громче.

В свою очередь не дремали и прохиндеи.

На очередном совещании Осушкин зачитал генеральский приказ, где начальнику райотдела указывалось на нетактичное обращение с подчиненными. Оторвав глаза от листа бумаги с невероятно размашистой подписью, капитан сухо сказал:

— Приказ принимаю к сведению. Но вины своей не чувствую. И пусть писарчуки отдельские не надеются, епокойно жить негодяям и бездельникам не дам! Тут меня хоть режьте!

Раздались сдержанные аплодисменты. Можаров тоже было приподнял руки, но, увидев, какФуфаев шепнул что-на на ухо Шкандыбе, сплюнул и свел ладони в кулак.

Промозглым октябрьским вечером, когда Осушкин был в командировке, в кабинет к замполиту пришли Шкандыба, Фуфаев и Дубняш.

— Осложнилась жизнь-то. Что будем делать? — спрашивал каждого Можаров.

— Ясно одно, с этим Ильичом нам кранты, — сказал Фуфаев.

— Надо бы избавиться. Но как? — вмешался Шкандыба.

— Другого и быть не может, — Можаров посмотрел на Дубняша, который искусственно зевнул. — Вопрос переходит в практическую плоскость: как это сделать?

— Телегу накатать, — примитивно предложил Шкандыба.

— Да нет. Его по анонимке пустой не снимут. Явная липа не пройдет, — с безнадежностью в голосе сказал начальник вытрезвителя и добавил. — У него рука где-то наверху, раз всего капитан, а уже окончил академию…

— А, может, начнем с зама? — переориентировался Шкандыба. — Так сказать, отсечем правую руку.

— Правильно! — встрепенулся Дубняш. — С него, с Дахова надо начать! А-то мне уже прохода никакого не дает.

— Но это так просто не делается, — задумчиво сказал Можаров. — У тебя что серьезное к нему есть, Дубняш?

— Поищем, так найдем. А пока мыслишка одна имеется.

— Ну, тогда действуй!

— А потом, что? Надо ведь своего поставить, — не унимался Шкандыба.

— Дубняша, конечно, — сказал Фуфаев. — У него котелок, что надо. Государственный.

— Меня не согласятся. Двумя своими, — вытянул вперед руки, — все смогу, а вот третьей нету.

— Это мы тебе обеспечим, — возразил замполит. — Вон и Вертанов тебя помним после того случая на свадьбе.

У Дубняша были давние счеты с Даховым.

Опер помнил случай из тех времен, когда тот еще работал начальником угрозыска. На привокзальной площади у заезжего пассажира кто-то вырвал дипломат. Потерпевший обратился в милицию, но вскоре вынужден был уехать (поезд ведь!), оставив лишь заявление. Судя по описи похищенного ничего особо ценного не было. Дело легко можно было списать. А тут как раз скончался скоропостижно один известный в прошлом рецидивист по кличке Клещ, порвавший с воровским прошлым. Решение пришло само собой. Дубняш тогда составил фиктивную бумагу, из которой становилось ясно, что именно Клещ похитил дипломат у приезжего. Но ведь такой документ без соответствующей подписи — ничто. Надо было найти кого-нибудь, кто бы мог подписать липу.

Долго искать не пришлось. Проходя мимо пивнушки, Дубняш заметил знакомую сутуловатую спину и окрикнул:

— Привет, Бяка!

Позвал пальцем.

Тот отодвинул кружку и нехотя приблизился к Дубняшу.

— Слухаю, гражданин начальник, — просипел своим лишенным всякого тембра голосом.

— Клеща знал?

— Еще бы!

— Тогда подпиши.

Бяка прочитал и, испуганно жуя губу, промямлил:

— Вы что, начальник! Этого не знаю.

— Да Клещ уже в гробу. Ему один черт… А за тобой, помнится, еще грешок один водится…

— А-а. Ну, царствие ему небесное!

Бяка взял ручку и коряво подписал.

— Значит, так и было? — спрого спросил опер.

— Заметано, — ответил сгорбленный.

Постановление об отказе в возбуждении уголовного дела Дубняш принес к Саранчину. Тот пробежал глазами материал и понимающе спросил:

— На мертвеца списал?

— Как можно, Петр Владимирович! Свидетель же есть.

— Ты мне баки своим Бякой не забивай. Таких свидетелей у каждой забегаловки, как собак нерезаных.

После небрежного росчерка пера поставил жирную точку.

Как-то Саранчин, просматривая очередную итоговую сводку, небрежно бросил Дахову:

— Ты мне под фокусника Акопяна не работай. Наше дело — это не картишки из рукава вытаскивать. Оно намного серьезнее.

— А что такое, Петр Владимирович?

— К тому говорю, чтобы с цифрами были поосторожнее. А-то до того дошло, что Дубняш твой на мертвеца свалил привокзальный грабеж. Прямо по Гоголю получается.

Дахов и сам хорошо знал, что Дубняш его в любом деле может пойти на мошенничество, на явную подтасовку фактов и даже на шантаж и вымогательство. Пока все безнаказанно сходило ему с рук. Но так долго продолжаться не могло.

Присутствие Дубняша в отделении Дахов давно уже расценивал как своеобразную мину замедленного действия. И любой неожиданный разрыв ее грозил ударить уничтожающим рикошетом по его даховскому авторитету. Отделаться от неугодного работника в милиции не так-то уж просто. И потому начальник угрозыска пошел на вынужденное, но сомнительное действие. Впервые в жизни решил написать анонимку. Текст ее давался трудно. Многое приходилось по ходу додумывать, переделывать. Наконец, черновой вариант, прочитанный Дахрвым вслух, удовлетворил его. Вроде бы ничего важного не было упущено.

Пододвинул к себе пишущую машинку, отстучал заявление в прокуратуру, в котором подробно расписал случай на привокзальной площади и суть проступка оперативного работника. Вложил листок в конверт, языком послюнявил острые краешки его уголка и запечатал. Неожиданно со скрипом распахнулась дверь.

Дахов вздрогнул. На пороге стоял запыхавшийся Дубняш:

— Шеф! Машинка свободна?

— Печатай здесь, но недолго, — смешавшись, сказал Дахов и с конвертом в руках выскочил из кабинета. Он поспешил опустить письмо в почтовый ящик.

Опер сел за машинку, потянул к себе лист бумаги, лежавший с краю, и с удивленной растерянностью прочитал на его обороте текст даховского черновика. Поспешно спрятал его в карман.

Об этой бумаге Дубняш и вспомнил в кабинете Можарова.

Ее величество — Анонимка (Тревожный сигнал. Глас народа!) была героиней времени. Едва ли не главным законополагающим документом страны.

Стоило какой-либо самой завалящей бумажонке оказаться на руководящем столе, как хозяин его становился почти рабом и невольным соучастником ее разрушающего, смывающего все на пути сокрушительного действия.