Михаил Ежов – Жандармъ Его Величества (страница 49)

Перед глазами было пронзительно-голубое небо. Никаких облаков — только бездонная чаша, за которой простиралась полная звёзд бесконечность. Правда, на периферии зрения уже появилась алая муть.

Похоже, господам заговорщикам не придётся утруждаться, подсылая ко мне убийц. Андертон сделал им последний подарок.

Мои немеющие губы тронула мрачная усмешка. Негоже уходить с грустью на сердце. Ведь кто знает, что ждёт меня там, за горизонтом. Один раз я уже воскрес, так, может…

Небо вдруг подёрнулось чёрным дымком. Словно на него накинули мрачную пелерину. Я ощутил, как меня накрывает ледяным холодом, а затем почувствовал знакомый запах тлена. Только теперь к нему примешивалось что-то новое — не то зловоние гниющих цветов, не то…

Моя мысль оборвалась, ибо я увидел перед собой выплывающее на фоне темнеющего неба бледное лицо.

Спутанные волосы, открытая пасть, ворочающийся между острыми зубами красный язык. Существо склонялось надо мной, всматриваясь в меня выпученными жёлтыми буркалами, едва видневшимися между сальными патлами. Я ощутил его ледяное дыхание и понял источник тошнотворного запаха.

— Сладкий… — прошипела тварь и облизнула тонкие губы. — Моё!

Она распахнула пасть шире, затем ещё шире и надвинулась на меня, вытеснив огромной головой остатки неба.

«Снова галлюцинация», — подумал я равнодушно.

А затем бледное лицо с чудовищной пастью потеряло очертания, и всё заволокло багровой пеленой.

Глава 23

Джунковский расправил рыжие бакенбарды и сказал:

— Так что высочайшим указом производитесь вне очереди в поручики, Андрей Ильич. Так-то. Недолго вам в корнетах пришлось погулять. Также награждаетесь знаком Святой Анны и медалью «За храбрость». Государь-император лично документы подписал. И от себя ещё добавил — мол, радостно видеть, что сын не посрамил заслуги отца и не менее родителя достоин дворянского звания. Ну, да вы и сами прочтёте, когда выпишитесь. Всё вас у меня в кабинете дожидается. Только вы уж того, не зазнайтесь. По молодости голова часто кружится от таких взлётов. Помните, что это наша служба, прежде всего. За веру, царя и Отечество радеем.

— Благодарю, Владимир Фёдорович. Вы с рапортом моим ознакомились?

— А как же? Само собой, — Джунковский нахмурился. — Правильно сделали, что лично мне передать велели. Дело тут деликатное. Ваши… предположения слишком смелы, уж простите. Для таких обвинений доказательства нужны. Неоспоримые. Насчёт, хотя бы, того же Волчанского. Его, конечно, подкупил Андертон. А вам он наврал. Ещё и других людей приплёл. Может ли быть, чтобы начальник филёров или Третьего охранного отделения замышляли злодеяние и были связаны с террористами или британским шпионом? Помилуйте, Андрей Ильич, кто ж в это поверит⁈ Исключено, совершенно исключено! И директор полиции никак тут замешан быть не может. Тем более, его анархисты эти убить пытались. На ваших же глазах. А бомбы эфирные с завода военного террористы выкрали. О том и официальное донесение имеется. Даже тайное расследование было начато, как выяснилось. Только нас о нём не уведомили. Почему-то сыскной полиции поручили. Нет, голубчик, это вы нафантазировали. После ранения привиделось вам, — Джунковский вдруг подался вперёд и произнёс тише и несколько другим тоном: — Про рапорт забудьте. Напишете другой, который к делу присовокупить можно. Тем более, свидетелей-то, кроме вас, не осталось. Лебедеву и ту сыскать не можем. Наверное, уже за границей где-нибудь. А то, что я прочитал, то прочитал, — он постучал себя указательным пальцем по лбу. — Никуда оно не денется. И насчёт будущего своего не беспокойтесь. Я вас в Первую экспедицию перевёл. Будете заниматься наблюдением за проживающими в Петербурге иностранцами. Контрразведкой, словом. А значит, — тут мой начальник уже совсем многозначительно понизил голос, — работать в условиях полной секретности. Понимаете?

Я понимал. Отлично понимал. Это означало, что любая узнанная мною информация не подлежит разглашению. А стало быть, и устранять меня незачем. Получается, подстраховал меня Джунковский. И рапорту моему, значит, поверил. Вероятно, и доложил, куда следует. Минуя Дурново. А может, и нет. Трудно сказать, не зная тонкостей.

— Очень ясно понимаю, Владимир Фёдорович, — сказал я. — Премного благодарен.

— Пустяки, — прежним тоном проговорил Джунковский. — Это вас благодарить до́лжно. Может, вам Его Величество ещё пожалует часы с вензелем. За особые заслуги. Всё-таки столько жизней спасли! — подмигнув, он поднялся. — Ну, да не стану больше утомлять разговорами. Меня доктор и так всего на несколько минут пустил. Выздоравливайте, Андрей Ильич. Вот, кстати, я вам газетку принёс. Почитайте, чтобы не скучно было.

Положив на тумбочку «Петербургский листок», Джунковский направился к двери.

И столкнулся там с ворвавшейся в палату Евдокией.

— Пардон, мадам, — глянув на её живот, пробормотал он и отступил, пропуская.

— Я сестра! — воскликнула Евдокия, сверкая глазами. — Мне можно!

— Да ради Бога! — отшатнулся его превосходительство и поспешно ретировался в коридор.

Как только за ним закрылась дверь, Евдокия бросилась ко мне.

— Андрюшенька, живой! Меня пускать не хотели, но я такой скандал закатила! Пригрозила, что сей же час прямо здесь рожу!

— Я в порядке, — улыбнулся я. — В больнице есть одарённый врач. Он и инфекцию магией выжег, и в операции участвовал. Да и сейчас за мной приглядывает. Раз в день заходит, колдует что-то. Благодаря его магии заживление идёт семимильными шагами. Присядь. Тебе нельзя волноваться.

— Знаю! А что я могу поделать? Выглядишь, впрочем, неплохо. У меня прямо от сердца отлегло.

Она порывисто схватила меня за руку, стиснула. На ресницах задрожали слёзы.

— Серьёзно, меня скоро выпишут, — сказал я.

— Это хорошо. Мы останемся, чтобы убедиться, что с тобой всё будет в порядке.

— Ты хотела мне что-то сказать в гостинице, — припомнил я, поскольку повисла неловкая пауза.

— Да… — Евдокия свела над переносицей красиво изогнутые брови. — Верно, хотела. Но это подождёт. Мы же решили задержаться. Не знаю, насколько, но думаю, минимум на неделю.

— Я так долго в больнице лежать не планирую.

— Ну, если честно, дело не только в тебе, — слегка смутилась Евдокия. — Помнишь, я тебе говорила, что есть какие-то сложности с пошлинами на ввоз товаров? Вот Петруше и придётся пожить немного в Петербурге, чтобы заняться этим. Встречи, переговоры — он объяснял, да я не слишком вникала. Кстати, мы хотели просить тебя быть крёстным, — она погладила себя по животу. — Если не возражаешь, конечно.

— Почту за честь, — ответил я.

Предложение было неожиданное, и едва ли я имел право его принимать, но отказаться означало бы обидеть женщину. А у меня не было никакого желания продолжать знакомство с сестрой таким образом.

— Как здорово! — обрадовалась Евдокия. — Конечно, это ещё не скоро, но я очень рада, что ты согласен.

— Как же иначе?

— Ты должен побывать у нас прежде, чем мы уедем. Пообещай мне. Вот увидишь: Петруша совсем не так уж плох. Уверена, в конце концов вы найдёте общий язык.

— Я в этом не сомневаюсь.

Евдокия просидела ещё с четверть часа. Несколько раз спросила, не нужно ли мне чего.

Я уверил, что вполне обойдусь тем, что есть.

Пригрозив вернуться завтра, Евдокия удалилась.

Я же взял с тумбочки оставленную Джунковским газету. Без сознания я провёл три дня, да и потом ещё сутки валялся, едва понимая, где я. Затем прямо в палате писал рапорт о последних событиях. Так что хотелось узнать, что пропустил.

Газета была сложена так, что вместо передовицы открывалась на второй странице. Похоже, Джунковский успел её почитать, пока ехал в больницу.

Набранный большими буквами заголовок гласил: «Великий князь Константин Константинович покидает Петербургъ!». Далее шла статья о том, что здоровье командира Преображенского лейб-гвардии полка неожиданно пошатнулось, и врачи рекомендовали сменить родственнику Его Величества климат. Кто займёт его должность, пока не известно, а редакция желает здоровья и выражает надежду, что… бла-бла-бла.

Первая фишка домино упала. Видать, и Дурново недолго оставаться директором столичной полиции. А там и прочих заговорщиков по-тихому вычислят и куда-нибудь подальше с глаз императора долой отправят. Не пропал мой рапорт.

Отложив газету, я откинулся на подушку и уставился в потолок.

Что же мне теперь делать? Попытаться найти способ вернуться в своё время? Это едва ли осуществимо.

Служить империи, которая должна рухнуть через двадцать шесть лет?

Или попытаться изменить историю?

Звучит амбициозно, но так ли неосуществимо?

У меня есть новая жизнь, магия (о которой никому лучше не рассказывать), и дело, которому я обучен, и которому посвятил всего себя.

Разве это не всё, что нужно секретному агенту? А уж внешней разведки или внутренней — не всё ли равно, если есть, что защищать?

Закрыв глаза, я впервые за последнее время ощутил покой.

Надо только, как выпишут, начать заниматься по самоучителю Галактионова. Одна минута — это очень мало. Если мой дар возможно развить, следует этим заняться.

И тренировать тело. Сделать из него идеальное оружие.

Но это потом. Сейчас нужно отдохнуть и набраться сил. Не каждый день тебе пропарывают лёгкое. Хорошо хоть, клетчатый воздухоплаватель, высадив меня, отправился прямиком в полицию и сообщил о странном жандарме, потребовавшем доставить его к плотине. Там меня и нашли. Приехали бы чуть позже — и не слушал бы я сегодня о том, какие именно награды пожаловал мне Его Императорское Величество.