Михаил Елисеев – Греко-персидские войны (страница 68)

Но вернемся к Геродоту. Похвалив одних союзников, он подвергнул жесточайшей критике других. Речь идет о коринфском стратеге Адиманте и его людях. «Отец истории» пишет о том, что как только военачальник увидел начало битвы, то велел поднять парус и покинул поле боя. Увидев бегство командующего, остальные триерархи развернули корабли и последовали за ним. Дальше Геродот описывает некое чудо, после которого коринфяне вернулись назад, но к этому моменту битва уже закончилась. Впрочем, «отец истории» оговаривается, что это афинское предание, и приводит иную версию развития событий: «Такая молва о коринфянах идет от афинян; сами они отвергают этот рассказ и утверждают, что в морском сражении они были в числе первых; согласно с ними свидетельствует и остальная Эллада» (VIII, 94). Именно так и было, потому что есть одно свидетельство, опровергающее афинские сказки.

Знаменитый поэт Симонид, написавший эпитафии защитникам Фермопил, был автором эпитафии коринфянам, павшим при Саламине:

Странник, мы жили когда-то в обильном водою Коринфе, Ныне же нас Саламин, остров Аянта, хранит; Здесь победили мы персов, мидян и суда финикийцев И от неволи спасли земли Эллады святой.

Если бы коринфяне вели себя так, как рассказывают афиняне, то писать столь проникновенную эпитафию никто бы не стал. Противоречия между Афинами и Коринфом были велики, что не самым лучшим образом сказывалось на подготовке к битве. Адимант ненавидел Фемистокла, а афинский стратег платил своему коринфскому коллеге той же монетой. Противостояние продолжилось и после битвы. И если для Коринфа и остальных союзников Адимант был одним из героев победы при Саламине, то афиняне выдвинули в массы свою версию битвы, при этом снабдив ее соответствующими вставками о различных чудесах.

Кстати, о чудесах. Именно чудом объясняет Геродот тот факт, что в начале битвы греческий флот прекратил отступление, а затем стремительно атаковал противника: «Кроме того, передают, что к эллинам явился женский призрак, отдававший приказание так, что голос его слышала вся стоянка эллинов, а перед тем стыдивший их словами: “Доколе, трусы, вы будете грести назад?”» (VIII, 84). Здесь можно отбросить все, за исключением самих слов. Однозначно, что крикнул их кто-то из афинян, обращаясь к пелопоннесским союзникам, уводившим свои корабли подальше от персидского флота, поскольку женщине на триерах взяться просто неоткуда. Не исключено, что кричал их Аминий перед атакой на персидский корабль. Но Геродот посчитал, что лучше эти слова приписать некому божеству, поскольку одно дело, когда союзников в трусости обвиняет афинянин, и совсем другое – когда это делают потусторонние силы. Ведь здесь речь шла не об одном Коринфе, а о лакедемонянах и иже с ними. А с божества и спросу никакого. Но уже Полибий довольно скептически относился к рассказам своих коллег о вмешательстве неких потусторонних сил в исторический процесс: «Необходимо изобличать и осмеивать привнесение в историю сновидений и чудес» (XII, 12b).

Тем не менее различных пророчеств и знамений в связи с битвой при Саламине было немало. Об одном из них поведал Страбон: «Вблизи Анафлиста расположены святилище Пана и храм Афродиты Колиады; у этого места, как говорят, были выброшены волнами последние обломки разбитых кораблей после морской битвы с персами около Саламина; по поводу этих обломков Аполлон дал прорицание:

Пищу будут варить колиадские жены на веслах» (IX, I, 21).

В похожем духе высказался и Павсаний: «На Саламине с одной стороны есть храм Артемиды, с другой – высится трофей, сделанный из оружия побежденных; виновником этой победы эллинов был Фемистокл, сын Неокла. Есть там и святилище Кихрея. Когда афиняне сражались с мидянами, то, говорят, на их кораблях появился дракон, и на вопрос афинян бог ответил им, что это герой Кихрей» (IX, I, 13). Понятно, что многие из этих рассказов составлялись задним числом, но тем не менее…

Но именно Павсаний сообщает нам количество персидских воинов, высадившихся на Пситталию: «Перед Саламином есть остров, называемый Пситталеей. Говорят, на него высадилось около четырехсот варваров. Но после того как флот Ксеркса был побежден, то, как говорят, погибли и эти, когда эллины перешли на Пситталею» (I, XXXVI, 1–2). Правда, писатель пишет о том, что Аристид захватил остров после того, как персидский флот потерпел поражение, но это не так. Геродот (VIII, 95) и Плутарх (Plut. Aristid. 9) рассказывают об этом иначе.

Битва при Саламине стала высшей точкой проявления единства среди эллинов. Ни до, ни после подобного единодушия среди них уже не наблюдалось. Даже в битве при Платеях, когда объединенная армия греческих полисов встретится с войсками Мардония, союзники станут действовать кто во что горазд, а каждый стратег будет сам себе командир. В этом ее существенное отличие от битвы в Саламинском проливе, где союзный флот стал единым целым, а каждый из воинов и моряков сражался за себя и за товарища. Здесь не было ни афинян, ни спартанцев, ни коринфян, а были просто эллины. Поэтому им и удалось сотворить чудо, вошедшее в историю как битва при Саламине: «Так эллины, по выражению Симонида, “подъяли ту славную, знаменитую победу”, блистательнее которой ни эллинами, ни варварами не совершено ни одного морского дела» (Plut. Them. 14).

Правда, у афинян был свой взгляд на их вклад в победу: «Даже самые злобные наши недоброжелатели признают, что Саламинская битва решила исход войны, а победили в ней эллины только благодаря Афинам» (Isocr. IV, 98). И надо признать, такая точка зрения не была лишена оснований.

Сделаю небольшое отступление. Геродот рассказывает, что в один день с битвой при Саламине эллины одержали еще одну важнейшую победу. В сражении при Гимере тиран Сиракуз Гелон наголову разгромил карфагенскую армию: «Рассказывают еще, что в тот самый день, как Гелон и Ферон одержали победу над карфагенянином Амилкой в Сицилии, эллины победили персидского царя при Саламине» (VII, 166). Я уже приводил информацию Диодора Сицилийского о том, что Ксеркс, готовясь к вторжению в Балканскую Грецию, заключил союз с Карфагеном. В дальнейшем Диодор расскажет, как стороны соблюдали условия этого договора: «В соответствии с условиями договора карфагеняне, собрав большие средства, стали нанимать наемников из Италии, Лигурии, а также из Галатии и Иберии, кроме того, во всей Ливии и в Карфагене они производили набор воинов среди граждан; занимаясь этими приготовлениями в течение трех лет, они наконец собрали более 300 тысяч пехоты и 200 кораблей.

Ксеркс же, соревнуясь с карфагенянами в усердии, настолько превзошел их во всех приготовлениях, насколько превосходил карфагенян большим количеством народов, находившихся под его властью» (XI, 1–2). Впрочем, Диодор пишет о том, что битва при Гимере произошла в то время, когда армия Ксеркса прорывалась через Фермопилы.

Между тем Геродот ни о каком договоре не говорит, он просто фиксирует тот факт, что персы и карфагеняне развязали боевые действия против эллинов. И это якобы стало одной из причин, почему Гелон не пришел на помощь Элладе: «Жители Сицилии рассказывают еще следующее. Гелон пошел бы на помощь эллинам, хотя бы и под начальством лакедемонян, если бы в то же самое время бывший тиран Гимеры, сын Криниппа Терилл, изгнанный из Гимеры самодержцем Акраганта, сыном Энесидема Фероном, не привел с собой в Сицилию триста тысяч финикиян, ливийцев, иберов, лигиев, элисиков, сардинцев и жителей Кирна под предводительством Амилки, сына Аннона, царя карфагенян» (VII, 165). Геродот обращает внимание на то, что это «рассказывают» именно жители Сицилии. Но не это главное.

Выскажу свою точку зрения, не претендуя при этом на истину в последней инстанции. По большому счету, Ксерксу союз с Карфагеном был не нужен. Вообще. У царя было достаточно своих сил, чтобы справиться с полисами Балканской Греции. Другое дело, что Ксеркс ими неправильно распорядился, но это уже частности. Говорить о том, что владыка Азии боялся, что греки Сицилии окажут помощь свои сородичам на Балканах, не приходится. Ксеркс был прекрасно осведомлен, что даже на Пелопоннесе эллины не могут друг с другом договориться об организации сопротивления персам, а что уж тут говорить о Сицилии! Поэтому персидский царь и не вел с карфагенянами никаких переговоров. Сицилийским же грекам не было ровным счетом никакого дела до своих сородичей на востоке. К тому же существовала реальная угроза войны с Карфагеном, причем независимо от того, заключал Ксеркс с пунийцами союз или нет.

Карфаген – дело другое. Его правящая элита имела все основания опасаться, что в случае их вторжения на Сицилию на помощь Сиракузам придут эллины с Балканского полуострова. Когда же до правительства Карфагена дошли слухи о том, что Ксеркс начал грандиозные приготовления к походу на Элладу, они поняли, что это их шанс. То, что пунийцы были очень хорошо информированы о намерениях персидского царя, не вызывает ни малейшего сомнения. Финикийцы, чьи корабли были главной ударной силой флота Ахеменидов, регулярно ставили карфагенян в известность обо всех действиях Ксеркса. Карфаген был основан выходцами из финикийского Тира, и властям метрополии ничего не стоило оказать своим сородичам на западе ряд услуг информативного характера. В этом случае пунийцам союз с Ксерксом также был не нужен, поскольку они могли просто воспользоваться удачно сложившейся ситуацией. К тому же заключение союза налагает определенные обязательства…