Перед тем как уплыть из Африки, Сципион выступил перед легионерами и сделал весьма примечательное заявление. Полководец сказал, «что дарует Масиниссе вдобавок к его отцовскому царству город Цирту и прочие города и земли, принадлежавшие Сифаксу и перешедшие к римлянам» (Liv. XXX. 45). Подарок в высшей степени странный, поскольку некогда в Цирте правил отец Масиниссы и, захватив с помощью римлян этот город, царь просто вернул свое достояние. Но Публию Корнелию был важен очередной красивый жест, и он его сделал, не особенно задумываясь над смыслом происходящего. Ему удалось победоносного завершить войну, остальное полководца уже не интересовало.
Сципион приказал Гнею Октавию увести боевые корабли на Сицилию, после чего погрузил легионы на транспортные суда и отплыл в Лилибей. Большая часть легионеров добиралась до Рима по морю через Остию, что касается Публия Корнелия, то он не отказал себе в удовольствии проехать через всю Италию. Народ выходил встречать своего героя, толпы людей стояли вдоль дорог, чтобы взглянуть на победителя Ганнибала. Впереди был Рим, где Сципиона ждал невиданный ранее в стенах этого города триумф. Десятки тысяч римлян приветствовали победоносного полководца, получившего от соотечественников почетное прозвище Африканский. По этому поводу Тит Ливий сделал примечательную запись: «Мне осталось неясным, как Сципион получил прозвище Африканского: дано ли оно солдатами, к нему привязанными, народом, его любившим, или же льстецами из ближайшего окружения вроде тех, что на памяти наших отцов прозвали Суллу Счастливым, а Помпея – Великим. Достоверно известно, что Сципион первым полководцем получил свое прозвище, произведенное от имени покоренного им народа; потом, следуя этому образцу, люди, чьим победам далеко было до Сципионовых, оставили потомкам пышные надписи к своим изображениям и громкие прозвища» (XXX. 45). С этим умозаключением римского историка невозможно не согласиться.
По свидетельству Ливия, Публий Корнелий всю оставшуюся жизнь очень жалел, что ему не удалось разрушить Карфаген: «Как рассказывают, Сципион впоследствии часто говорил, что сначала Тиберий Клавдий, а потом Гней Корнелий в погоне за собственной славой помешали ему закончить войну разрушением Карфагена» (XXX. 44). Да, он победил величайшего полководца эпохи, но так и не сумел сровнять с землей город, внушавший римлянам панический ужас. Это сделает другой Сципион, Эмилиан. Род Сципионов станет настоящим проклятием Карфагена, именно его представителей можно с полным правом назвать могильщиками великого города. Недаром Вергилий упомянет «Сципионов, как молния грозных, // Призванных гибель нести Карфагену» (VI. 842–843). До полного разрушения Картхадашта оставалось всего 56 лет.
Послесловие
Рассказывая о начале второй войны между Римом и Карфагеном, Тит Ливий перечислил массу различных причин, почему она началась, всячески обвиняя карфагенян в развязывании боевых действий. Однако, увлекшись творческим процессом, неожиданно проговорился и назвал истинный повод конфликта: «Два могущественных города, отделенные друг от друга большими пространствами суши и моря, борются за власть и богатство» (Liv. XXVII. 39). Вот и все, никакой романтики. В этом плане интересно определение сути войны Цицероном: «Ни одна война не считается справедливой, если она не возвещена, не объявлена, не начата из-за неисполненного требования возместить нанесенный ущерб» (Cic. Rep. III. 35). Если исходить из данного утверждения, то мы придем к парадоксальному выводу: для Карфагена Вторая Пуническая война была «справедливой». Во-первых, она была официально объявлена, во-вторых, одним из поводов была аннексия Римом Сардинии. Воспользовавшись трудным положением карфагенян после Первой Пунической войны и восстания наемников, римляне не только незаконно захватили Сардинию, но наложили на Карфаген дополнительные денежные выплаты, не предусмотренные мирным договором. Выражаясь современным языком, это было «вопиющим нарушением норм международного права». Соответственно, одной из целей войны для карфагенян было «возместить нанесенный ущерб». Что касается римлян, то у них не было законного повода для войны, все их страхи были связаны только с одним фактором – усилением военной мощи Карфагена. Попытки правящей элиты Рима оправдать свою агрессию разрушением Сагунта Ганнибалом выглядят несостоятельно и надуманно.
Тем не менее Вторая Пуническая война закончилась сокрушительным поражением Картхадашта. Главная причина победы римлян была одна – необычайная жизнеспособность их государства, которую недооценил Ганнибал. Все остальное было уже вторично. Недаром Полибий в своей «Всеобщей истории» целую главу посвятил государственному устройству римлян. И дело здесь вовсе не в том, что историк преклонялся перед квиритами. Именно в политическом устройстве Римской республики Полибий видел залог ее побед и удивляющую современников выживаемость в трудные дни поражений. Поэтому постарался донести свою мысль до читателей и рассказал им об особенностях Римского государства: «Когда какая-либо угрожающая извне общая опасность побуждает их к единодушию и взаимопомощи, государство обыкновенно оказывается столь могущественным и деятельным, что никакие нужды не остаются без удовлетворения. Если что-нибудь случится, всегда все римляне соревнуются друг с другом в совместном обсуждении, исполнение принятого решения не запаздывает, каждый отдельно и все в совокупности содействуют осуществлению начинаний. Вот почему это государство благодаря своеобразности строя оказывается неодолимым и осуществляет все свои планы» (Polyb. VI. 18). История полностью подтвердила слова Полибия: несмотря на чудовищные поражения на первом этапе войны, римляне все-таки вышли из нее победителями. Как прозорливо заметил Тит Ливий: «Нам выпал особый жребий, чтобы во всех трудных войнах мы, оказываясь побеждены, побеждали» (XXVI. 41). Как говорится, не в бровь, а в глаз.
Рассуждая о причинах победы квиритов, Полибий сопоставил военное дело римлян и карфагенян, сделав несколько любопытных выводов: «Что касается частностей, прежде всего военного дела, то в морской войне искусство и средства к ней выше у карфагенян. Этого и следовало ожидать, ибо знание морского дела у карфагенян восходит к глубокой старине, и они занимаются мореплаванием больше всех народов. Зато у римлян гораздо лучше, нежели у карфагенян, военное дело сухопутное. Ибо римляне отдаются ему всей душой, тогда как карфагеняне совершенно пренебрегают пехотой и недостаточно заботятся о коннице. Причина этому кроется в том, что они пользуются иноземными наемными войсками, а римляне – туземными, состоящими из граждан. Таким образом, с этой стороны предпочтение должно быть отдано римскому государственному устройству перед карфагенским, ибо государство карфагенян каждый раз возлагает надежды свои на сохранение свободы на мужество наемников, а римское – на доблести собственных граждан и на помощь союзников. Поэтому если иногда римляне и терпят крушение вначале, зато в последующих битвах восстановляют свои силы вполне, а карфагеняне – наоборот…» (VI. 52). Все логично и объективно. Но было еще одно принципиальное отличие между военными школами Рима и Картхадашта, странно, что греческий историк не обратил на него внимания. Это касается подготовки высшего командного состава противоборствующих армий.
В основной своей массе римские полководцы не блистали военными талантами и были посредственными командирами. Однако по сравнению с карфагенскими военачальниками они выглядят военными гениями. За исключением испанских армий Баркидов, высший командный состав вооруженных сил Карфагена формировался из местных олигархов, умеющих хорошо считать деньги, но ничего не понимавших в стратегии и тактике. Наиболее показательной здесь была фигура Гасдрубала, сына Гискона. Прекрасный организатор и управленец, способный подготовить и обучить большую армию, он был совершенно беспомощен на поле боя. За что и был нещадно бит римлянами на полях сражений. Причем Гасдрубал был далеко не самым бездарным карфагенским военачальником за всю историю противостояния с Римом, многие его коллеги по должности просто поражали своей вопиющей безграмотностью в военном деле. Другое дело Ганнибал, его младшие братья и целая плеяда талантливых командиров, воспитанных Гамилькаром Баркой. Именно на их плечи легла основная тяжесть войны, именно они на полях сражений громили римские легионы. Но таких людей было немного, к концу войны многие из них погибли, что значительно ослабило боевой потенциал карфагенской армии.
За всю войну судьба лишь однажды подарила Ганнибалу шанс одержать победу над Римом, но полководец даже не попытался им воспользоваться – вместо того чтобы после победы при Каннах совершить марш бросок на Вечный город, он предпочел делить добычу и праздновать успех. А когда спохватился, то было уже поздно. После этого война приняла затяжной характер, победить в которой у карфагенян не было шансов. Людские ресурсы республики были поистине безграничны, Сенат мог выставить столько легионов, сколько было нужно для ведения боевых действий на нескольких фронтах одновременно. Достаточно вспомнить цифры, названные Полибием: «Общее число способных носить оружие как римлян, так и союзников превышало семьсот тысяч пехоты и до семидесяти тысяч конницы» (II. 24). Похожие данные, ссылаясь на Фабия Пиктора, приводят Евтропий (III. 5) и Павел Орозий: «в войске обоих консулов насчитывалось восемьсот тысяч воинов» (Oros. IV, 13. 6). По свидетельству Полибия, для отражения нашествия галлов в 225 г. до н. э. римляне выставили армию в 250 000 пехотинцев и 23 000 конницы (Lib. II. 24). Это колоссальные цифры, и не только для армий Античности. У Карфагена таких возможностей не было.
