Михаил Дорохов – Русская Америка. Сухой закон 5 (страница 16)

Сотни докеров — итальянцев, ирландцев, поляков, темнокожих парней из бедных районов Большого Яблока — сбились в кучу. Толпа разрослась до невообразимых размеров и захлестнула соседние пирсы. Постепенно треть разгрузок стала. Стрелы кранов замерли. Грузовики пофырчали перед людской массой и припарковались у зданий, чтобы не увязнуть в этом человеческом море.

В центре толпы, взобравшись на ящик с бракованным оборудованием, возвышался коренастый, черноволосый Карло Беллини. Его лицо, обветренное портовыми сквозняками, горело фанатизмом. Он был голосом «Общества взаимопомощи докеров», о котором все знали, но предпочитали громко не обсуждать, ведь оно было тесно связано с людьми из Маленькой Италии.

— Два года! — голос Карло привычно перекрывал шум ветра.

Таким же криком он давал команды своим бригадам. Зычный рёв буквально резал воздух, как туго натянутый канат.

— Два года они обещают нам золотые горы! А что мы видим? Тот же жалкий грош в кармане! Цены растут как на дрожжах: хлеб, молоко, уголь для печки! А наша плата стоит на месте, как этот ржавый якорь! — палец Беллини указал на прислонённую к бетонной тумбе железную громаду.

Бригадир-заводила разорялся что есть мочи:

— Нам говорят — благодарите, что есть работа! А я вам говорю: пока мы молчим, они будут доить нас как тупых коров. Пока не высосут последние силы и не вышвырнут на улицу, когда наши спины перестанут гнуться!

Вокруг него бушевало море кепок и рабочих курток. Итальянцы, составлявшие костяк огромной бригады Карло, кричали громче всех, выкрикивая лозунги, которым их научили:

— Basta con lo sfruttamento!

— Хлеба и работы! Всем!

— Sciopero generale!

— Пятьдесят пять центов в час! Или ничего!

Некоторые рабочие, что стояли поодаль, смотрели на них с удивлением. Итальянцы были самой сплочённой силой в порту, связанной землячеством, общими кварталами, а часто — и иными, более тёмными делишками. И те, кто стоял за этими делами — отнюдь не были сторонниками повышения заработных плат…

Тем более что некоторые из забастовщиков, нет-нет да и поглядывали вовсе не на Карло, а куда-то в сторону складов, где в тени держались несколько крепких парней в дорогих тёплых пиджаках и плащах. Они наблюдали за происходящим, но не вмешивались.

Пирсы были парализованы. Лебёдки молчали, их когти и цепи замерли в неестественных позах. Грузчики с крючьями и тележками стояли, прислонившись к тюкам и ящикам с кофе, от которых веяло горьковатым ароматом.

Но не все в этой толпе были согласны. Среди поляков и, особенно, среди ирландцев, зрело другое настроение. Ирландские докеры, чьи отцы и деды строили эти причалы, чувствовали, что забастовка идёт не только против низкооплачиваемой работы…

Если раньше распри между ними и итальянцами были скорее дежурными небольшими драками, то сейчас забастовка решала не просто желания итальянских бригад и стоя́щих за ними людей. Такая большая стачка могла окончательно загнать доки под выходцев с побережья Средиземного моря. И оттеснить ирландцев от управления…

— Чёртов бред! — прогремел бас здоровенного рыжеволосого детины по имени Патрик «Падди» Келли.

Он протиснулся к передним рядам. Его кулачищи, размером с окорок, были сжаты, словно он уже готовился к потасовке:

— Дурацкая затея! Пока мы здесь топчемся и слушаем эту ерунду, контракт отдадут на другой пирс или в Хобокен! И кто тогда будет кормить твоих детей, Карло? Солидарность? Солидарность не купишь в лавке! Что-то я не помню, чтобы ты выступал так раньше! Мы же договаривались — не больше одной забастовки в полгода! Иначе нас просто выгонят на улицу!

— Правильно, Падди! — подхватил рядом его брат, Шон, лицо которого было перечёркнуто шрамом от удара лопнувшего каната, — Парни! Слушайте меня сюда! Это итальянская забастовка, а не наша! Они хотят нас использовать! А потом, когда компании наймут штрейкбрехеров с других пирсов, кто останется у разбитого корыта? Мы!

Возгласов против простоя стало больше. Ирландцы, рассеянные по толпе, начали сходиться в более плотные группы. Они выкрикивали:

— Работать! Нам нужна работа, а не речи!

— Я не для того таскал сегодня мешки десять часов, чтобы ни черта не получить!

— Где эти твои пятьдесят пять центов, а? В кармане у твоего хозяина, Карло! Вот где они! Вам платят, чтобы вы мутили воду! Все знают итак, что Анастазия вам башляет сверх нормы!

На последнего кричащего зашикали его друзья. Возмущение — возмущением, но все знали, какое влияние Анастазия имел среди итальянских докеров.

— Нас обманывают! Это ловушка!

Толпа заволновалась, разделяясь на два лагеря. Между итальянцами, сгрудившимися вокруг ящика-трибуны, и ирландцами, напиравшими с флангов, образовалась полоса напряжённости. Крики «Работать!» и «Бастовать!» смешались, перекрывая друг друга.

— Вы что, не видите? — завопил Карло, пытаясь перекричать всех, — Они нас стравливают! Работы на всех хватит! Но только если мы будем едины! Даёшь повышение оплаты труда!

— Едины под твоим началом? — парировал Падди, — Ни за что! Пусть каждый решает сам! Кто хочет работать — за мной! На «Сантос-Маре» ждут разгрузку!

Он сделал шаг вперёд, и за ним потянулись десятки ирландцев. Итальянцы, стоявшие на их пути, сомкнули ряды. Кто-то кого-то толкнул. Чья-то кепка слетела на грязные доски пирса. Казалось, ещё немного, и в воздухе, уже насыщенном запахом соли, рыбы и угля, появится медная примесь крови.

— Лжец! — орали ирландцы, тыча в Карло, — Они тебе платят! Люди Анастазии тебе платят! Уйдите в сторону!

— Назад! Падди! Угомони своих придурков! Не доводи до греха! — кричал в ответ итальянец, вертясь на ящике.

— Где Новак? — орали из толпы, — Где Флинн? Казимир? Где Бреннан? Где наши бригадиры?

— Да, Падди, где они? Где твои дружки? — вдруг встрепенулся Карло, и на его устах заиграла иезуитская улыбка, — Давайте позовём их и спросим их мнение, если вы не верите мне!

Падди переглянулся с Шоном. Оба брата поняли, что дело нечисто. Остальных бригадиров в толпе не было…

Ангары. Нью-Йоркский порт.

…Пока на пирсе кипели страсти, в огромном, полутёмном ангаре, где в гигантских, пахнущих пылью и паклей штабелях хранились тюки хлопка из Алабамы, царила совсем другая атмосфера.

В центре ангара, в круге света, падающего с грязного застеклённого потолка, стояли не простые грузчики. Здесь собрались бригадиры. Шесть человек — трое ирландцев, двое поляков и один литовец. У каждого из них за спиной было по десять-пятнадцать лет в доках, бригада, а то и две в подчинении, уважение и даже страх со стороны своих работяг. На них были не рваные робы, а добротные куртки. Вместе с Карло и Падди они составляли костяк, на котором держалась ежедневная работа пирсов. Их позвали на «переговоры». И они пришли…

Против них, рассредоточившись полукругом, стояли человек восемь. Молодые люди с бесстрастными лицами в дорогих, но тёмных и практичных пальто. Их руки были спрятаны в карманы. Альберто Анастазия, в отличие от большинства своих «компаньонов» — не любил лишнего кича. И среди его людей не было тех, кто щеголял в цветастых рубашках с галстуками немыслимых оттенков.

Сам Альберто прислонился спиной к тюку с клеймом «Моби» и холодно, изучающе глядел на шестёрку бригадиров.

— Так в чём дело, парни? — первым нарушил тишину Томас «Большой Том» Бреннан, старший ирландский бригадир, широкоплечий седой мужчина с тяжёлым взглядом, — Мы здесь не для того, чтобы любоваться на ваши лица. У нас стоит работа. Мои ребята на пирсе рвутся к лебёдкам, а ваши… «друзья» не дают им это сделать.

— Работа подождёт, Том, — мягко ответил Альберто, — И она всегда найдётся для тех, кто понимает, что к чему. А сейчас нам нужно понять друг друга. Ваши люди сеют смуту. Они против забастовки. Это… неудобно.

— Неудобно? — фыркнул польский бригадир, Владек Новак, чиркая спичкой перед своей трубкой, — Это бизнес. Если пирс простаивает, то компании несут убытки. Если они теряют деньги, то нанимают кого-то другого, а мы с нашими парнями остаёмся с носом. Мы договорились с управлением — одна забастовка максимум в полгода. Под началом профсоюза. А ваш Карло мутит воду. Профсоюз знать не знает про сегодняшний простой. А последняя забастовка была месяц назад. И нам тогда подняли оплату до пятидесяти центов в час. Так что ваша забастовка — самоубийство…

— Это борьба за справедливость, — поправил его Альберто, не меняя тона, — И она будет идти до победного конца. С вашей поддержкой или без неё. Но с вашей — всем будет лучше. И все останутся целы. Ваши бригады получат новые расценки. Вы — свою долю за управление. Я представляю очень щедрых людей…

— Обещания, — отрезал второй ирландец, Майкл Флинн, — Мы слышали эти пустые слова и от хозяев компаний. Я знаю, как ты, Альберто, работаешь с итальянскими докерами. Вы накидываете им денег, а потом забираете ещё больше своими поборами! И они терпят, потому что боятся. Но мы не мальчики для битья, и нас не купишь на ломаный грош. Если мои парни решат, что я продался, то я останусь без бригады. Так что они сегодня работают! Забастовке конец! И если кто-то будет мешать… — Он бросил выразительный взгляд на людей Альберто, — мы разберёмся по-своему. Твои «хозяева» нам не указ. Нас — сотни. Вас — горстка.

Альберто вздохнул, будто устал от капризов ребёнка. Он вынул из кармана сигарету и не спеша прикурил.