Михаил Дорин – Битва за Москву (страница 5)

Стоило мне захлопнуть за собой дверь машины, как сразу же столкнулся лицом к лицу с часовым, который стоял на охране. Тот даже и бровью не повёл, а продолжил стоять как на «часах» под Спасской башней.

— Не задерживаемся, — буркнул Вилор и показал мне пройти внутрь.

На первом этаже жизнь штаба бурно кипела даже в столь позднее время.

В первых помещениях приглушённо стрекотали пишущие машинки и гудели голоса телефонисток.

Чем дальше мы шли по коридору, тем гул всё нарастал. Из кабинета в кабинет перебегали люди с бумагами и срочными телеграммами. Все в поту и с красными от недосыпа глазами. Многие были похожи на енотов, настолько выделялись мешки у них под глазами.

Я проходил мимо одного из кабинетов, как вдруг со мной столкнул знакомый мне человек.

— О! Ты чего тут делаешь, лейтенант? — спросил он, протягивая мне руку.

Я быстро поздоровался с ним. Это был майор Захаров, инспектор по воздушно-стрелковой службе, который приезжал в наш полк ставить задачу для налёта на Духовщину.

— Не спится, товарищ майор, — ответил я.

— Ага. Или не дают поспать, — с укором взглянул он на Руднева.

— Не задерживайте нас. Мы спешим, — сказал Вилор.

Я попрощался с Захаровым, и мы с Рудневым пошли дальше по коридору. Но пройдя несколько шагов, он показал мне свернуть влево. Мы свернули в узкий боковой коридор, который вёл к обшарпанной бетонной лестнице. Она в свою очередь вела вниз.

С каждым шагом в подвал сырость усиливалась. Редкие лампочки тускло горели в плафонах. Но ещё больше пахло продуктами жизнедеятельности мышей.

— Воздух спёртый.

— Это же подвал. Тут без крыс не обойтись, — ответил Руднев.

Через минуту мы свернули в небольшое помещение, где стоял небольшой стол.

— Доброй ночи, Вилор Владимирович, — поприветствовал Руднева дежурный в звании сержанта госбезопасности.

— Сиди. Оформи нас, — сказал Вилор.

Сержант присел и сразу же включил тусклую лампу с зелёным абажуром и придвинул толстый журнал.

Руднев повернулся ко мне и подошёл ближе.

— Вам необходимо сдать оружие. Сами понимаете, на объектах НКВД действуют строгие правила.

— Разумеется, — ответил я, расстегнул кобуру, достал свой ТТ и положил перед сержантом госбезопасности.

Дежурный убрал пистолет в металлический сейф, сделал отметку в журнале и протянул мне номерок.

— Теперь подождите. Я доложу о вас, — сказал сержант и снял трубку телефонного аппарата.

Он быстро связался с кабинетом и спросил разрешение нам войти.

— Есть, товарищ начальник особого отдела, — произнёс сержант госбезопасности и положил трубку. — Вы можете проходить. Но только один.

И в этот момент он смотрел не на Вилора, а на меня.

— Прошу вас, товарищ лейтенант, — показал дежурный на дверь.

Как-то уж совсем неожиданно. По лицу Вилора тоже не скажешь, что он удивлён.

— Жду вас здесь, Андрей Николаевич, — сказал он и присел на стул у стены в узком коридоре.

Я нажал на латунную ручку, распахивая дверь, и сделал шаг внутрь.

Помещение было освещённой плохо. Единственным источником света была большая лампа на столе у дальней стены.

У дверей стояли двое красноармейцев с винтовками Мосина и не сводили глаз со стола.

Там сидел Павел Васильевич Совин. Старший лейтенант госбезопасности. Он махнул мне, чтобы я подошёл к столу ближе. Сам же он прижал к уху тяжёлую эбонитовую трубку телефонного аппарата и молча кивал.

— Да, именно так, — громко сказал Совин своему собеседнику по телефону.

Рядом с ним стоял невысокого роста парнишка в очках с петлицами ефрейтора и внимательно разглядывал имущество, разложенное на столе.

Я сделал пару шагов вперёд и остановился, поравнявшись с ещё одним человеком в этой комнате. Он сидел на стуле напротив Совина.

— Да, товарищ комиссар государственной безопасности третьего ранга. Сейчас находится у меня. Да, удовлетворили просьбу. Нужный человек прибыл.

В этот момент я начал понимать, что происходит. На столе перед особистом дивизии лежали непростые предметы. Это были личные вещи немецкого лётчика.

Совин поочерёдно перебирал солдатскую книжку Зольдбух, рассматривал Рыцарский крест с дубовыми листьями и мечами. А ещё внимательно разглядывал личный номер и наколенный планшет этого немецкого пилота, который сидел перед Совиным.

Он совершенно не походил на какого-то «арийского воина», которыми пыталась представить своих пилотов пропаганда Третьего рейха. Это был худощавый, сутуловатый молодой человек. На вид лет 28–30. Среднего роста. У него было бледное, серьёзное лицо с резкими чертами, высокий лоб с залысиной и тёмные, зачёсанные назад волосы.

Он больше напоминал молодого учёного или священника, чем пилота Люфтваффе.

На нём не было кожаной лётной куртки. Он сидел перед Совиным в серой рубашке, испачканной сажей и глиной. Однако, держался этот немец неестественно прямо.

— Понял. Немедленно отправить к вам. Сделаем, — сказал Совин.

Старший лейтенант госбезопасности медленно положил трубку на рычаги, достал из кармана платок и вытер со лба пот, который выступил в процессе разговора.

Видимо, Павел Васильевич сейчас разговаривал с самим товарищем Абакумовым — начальником Управления особых отделов НКВД Советского Союза.

Совин выдохнул, и посмотрел на меня.

— С тобой хочет поговорить. Познакомься, Андрей. Господин оберст Вернер Мёльдерс.

Сказать, что я обалдел, ничего не сказать.

Но уж слишком невероятное должно было быть совпадение, чтобы вот так передо мной сейчас сидел тот самый Вернер Мёльдерс.

Его также знали по прозвищу «Папочка». Именно так его прозвали подчинённые. Он фанатично заботился о своих лётчиках, лично вводил новичков в бой, оберегал их и учил тактике, запрещая бездумно рисковать ради личного счёта.

— А что он тут делает? — спросил я у Совина.

— Ну… пока что сидит. Но скоро его увезут в Москву. А пока он сильно захотел поговорить с тем лётчиком, который его сбил. Говорит, это для него очень важно. Начальство сверху, после моего доклада, сказало тебя доставить. Так что общайся, — развёл руками Павел Васильевич.

Он быстро сгрёб со стола все вещи Мёльдерса и встал, доставая папиросу и портсигара.

Мёльдерс упёрся руками в колени, тяжело приподнялся на ноги и повернулся ко мне.

— Вы тот самый пилот, который сегодня утром вступил со мной в бой? — спросил Мёльдерс.

Его слова мне перевёл ефрейтор, но этого не требовалось. Мой предшественник знал немецкий. Но знал его и Совин. Тем не менее услугами переводчика он пользовался.

— Да, — ответил я.

Вернер улыбнулся и осмотрел меня с ног до головы.

— А я думал, что я самый вундеркинд в мировой авиации. Сколько вам лет, лейтенант?

— 22 года.

Мёльдерс улыбнулся и посмотрел по сторонам. Будто бы искал подсказку, что ему ещё спросить у меня.

— Не думал, что меня такой молодой человек может победить. В манёвренном бою на малых высотах ваш тяжёлый ЛаГГ-3 не мог так огрызаться. А вы смогли. Как это у вас получилось?

— Нас так учили, — ответил я на немецком.

Оберст заулыбался ещё сильнее, а Совин продолжил ходить вдоль стены. Думаю, что он очень внимательно слушает наш разговор.